Григорий Павленко – Сосновка (страница 4)
– А?
– Ничего.
Что она скажет? «Не пей»? Говорила. «Сходи к наркологу в район»? Говорила. Петрович кивал, улыбался виновато, обещал. Приходил через неделю – порез, ушиб, «об стекло», «упал». Марина обрабатывала и молчала, он уходил – система работала.
– Вот спасибо, Марина Сергеевна. Золотые руки.
– Лёд прикладывай. Пельмени, что-нибудь замороженное. Если опухнет – приходи.
– Есть, командир.
Ушёл, натянув кепку и сунув руки в карманы. До четверга, а может, до пятницы, если повезёт.
Марина вымыла руки – горячая вода была единственной роскошью ФАПа, которая работала стабильно – и постояла, глядя на пар. За окном прозвенел школьный звонок, крики стихли, дети потянулись внутрь.
Зазвонил телефон.
– Марина Сергеевна? Это Лена. Лена Морозова. У Кирюши покраснение на шейке. Такое пятнышко. Это опасно?
– Лена. Большое пятно?
– Ну… с монетку. Розовое. Вроде не чешет. Может, аллергия?
– Ел что-нибудь новое?
– Морковку тёрла ему… может, от морковки?
– Может, от морковки. Понаблюдайте. Если к утру не пройдёт – приходите, посмотрю.
– А если ночью больше станет?
– Позвоните, Лена.
На том конце повисла пауза – потом шорох, Кирюшин писк, телевизор.
– Спасибо, Марина Сергеевна. Извините, что беспокою.
– Вы не беспокоите.
Положила трубку. Двадцать три года, одна, муж на вахте, ребёнок первый. Марина помнила это состояние – когда каждое пятнышко на коже как приговор, когда кажется, что если отвернёшься на секунду – случится что-то непоправимое. Потом проходит. Потом привыкаешь, что непоправимое случается не от пятнышек.
В обед – бутерброд с сыром, чай из термоса. В кабинете тихо – хлорка, гул холодильника. Хорошая тишина – рабочая, своя. Здесь Марина знала, что делать. Симптом – диагноз – действие. Не как дома, где симптомов нет, диагноза нет, а что-то всё равно – нет, ничего. Всё нормально.
Позвонил Серёга.
– Мариш, тут такое дело. Зинаида Павловна доплатить хочет. За крыльцо. Говорит – мало заплатила.
– И?
– Ну, я отказался.
Марина молча прожевала бутерброд.
– Серёж.
– Ну а чё? У неё пенсия. Мне неудобно.
– У нас за электричество не оплачено.
– Ну…
– Серёж, за электричество. И Дашке ботинки зимние нужны.
– Мариш, ну не мог я у бабки… она мне чай каждый день выносит. В кружке «Лучшей бабушке». Мелкими глотками.
Марина закрыла глаза. Досчитала до трёх – внутри, привычка.
– Ладно.
– Ну вот и ладно.
– Наличники когда закончишь?
– Сегодня доделаю. Там немного осталось.
– Хорошо.
Положила трубку. Не ссора и не разговор – перекличка. Он не возьмёт у старухи деньги – потому что Серёга. Она заплатит за электричество – потому что кто-то должен. Двенадцать лет.
* * *
После обеда Марина выписала справку кому-то из пятиэтажки и села за отчёт в район – компьютер, серый и квадратный, включился с третьего раза и думал дольше бабы Зои. Набила цифры, отправила и к трём закрыла кабинет.
На улице стоял октябрь – солнце низкое, жёлтое, било в глаза. Лужи с утра подёрнулись плёнкой, к вечеру замёрзнут, первые в этом году. Пахло дымом от ботвы и мокрой землёй, тяжёлым осенним запахом, от которого хочется горячего чаю и лечь.
«Берёзка» была через два дома по Советской – Марина заходила почти каждый день. Колокольчик над дверью звякнул.
– О, Марина!
Нина Павловна стояла за прилавком, как всегда, – в розовой кофте, фартуке, очки на цепочке. Двадцать лет в этих трёх квадратных метрах: полки, холодильник с колбасой, хлеб в ящике, водка в ряд. И тетрадка в клетку – долговая книга Сосновки.
– Хлеб, макароны, масло подсолнечное.
– А чего тушёнку-то не берёшь? Серёжа не охотится больше?
– Нина Павловна, он никогда не охотился.
– А, ну. Мой-то покойный, Виталий Сергеевич, каждую осень – с ружьём! Три зайца приносил. Или двух. Ну, одного. Но какой заяц, Марина!
За спиной скрипнула дверь, потянуло духами – сладкими, неместными. Ира Шабловская вошла с причёской, маникюром и пакетом из «Магнита» в руке – в «Магните» дешевле, но за сметаной Ира ходила к Нине Павловне, то ли по привычке, то ли из дипломатии.
– Ну что вы, девочки, опять очередь?
Очередь – Марина. Одна. Нина Павловна расцвела – Ира покупала не в тетрадку.
Марина заплатила, сложила в пакет. На крыльце Ира догнала:
– Мариш, Генка говорит – Серёга ваш наличники красиво делает. Может, нам? У нас с южной стороны потрескались.
– Поговорю с ним.
– Ну поговори. Заплатим нормально.
«Нормально» у Шабловских – это нормально. Не Зинаида Павловна с пенсией и кружкой «Лучшей бабушке». Марина кивнула.
* * *
Домой шла привычным путём – с Советской на Лесную. Пакет оттягивал руку, Марина перехватила удобнее. Прошла мимо школы, где было тихо – уроки ещё шли, только флаг на крыше хлопал на ветру. Мимо панельных серых пятиэтажек, где на лоджиях сушилось бельё вперемешку с велосипедами и ящиками. Под ногами похрустывал гравий, потом пошла грунтовка, мягкая после дождей. Идти было хорошо – ноги несли сами, голова отдыхала после дня.
У Гуляевых – Люда. У забора, руки в карманах. Тёмные очки.
В октябре.
– Здравствуй, Люд.
– Привет. Всё нормально.
Марина не спрашивала.