Григорий Павленко – Сосновка (страница 5)

Худая, острая, подбородок вверх – Люда всё делала с достоинством. И пластырь клеила аккуратно: бежевая полоска под правой дужкой очков, ровненько, почти не видно. Почти.

За забором – голос дяди Миши, невнятный, громкий. Не разобрать – телевизор или нет.

Хлопнула калитка – Катя, в наушниках и школьной куртке, прошла мимо с глазами в телефон, не подняв головы.

Марина шла дальше. В голове – карточка, как всегда: «Гуляев М.С., ушиб мягких тканей левого предплечья.» Позавчера. «Об забор, Марина Сергеевна.» И раньше: «Гуляева Л.А., ушиб скуловой области.» Дверью. Забором. Стеклом. Удивительно травмоопасный посёлок.

Что сделаешь? Участковый в районе, приезжает – если звонят. Люда не звонит. Марина обработала, перевязала, записала. Посмотрела ему в глаза – не отвёл. Не стыдно – привык. И Люда привыкла. И Катя. И Марина.

– Маринка!

Тамара Ильинична сидела на лавке у своего дома, на посту – в вязаной шапке и пальто, со взглядом человека, который видит всё и расскажет всем.

– Слышала? Гуляиха опять! Все видят – все молчат! Я вот пирожки ей несла, а она в очках! В октябре!

– Тамара Ильинична, ну.

– Что «ну»? Довёл бабу. А Мишка-то – ходит, грудь колесом! Мой Борис Семёныч, покой… – она махнула рукой в сторону дома, откуда гремел телевизор, – живой он, живой. Мой Борис Семёныч руки не распускал. Ну, почти.

Марина взяла пирожок – с капустой, тёплый. Не спорила – с Тамарой Ильиничной бесполезно, зато пирожки хорошие.

– Спасибо, Тамара Ильинична.

– Кушай! Серёже привет. И Дашеньке!

Вся Сосновка звала её Дашенькой. Серёга – «Дашка-букашка». Марина – просто Даша.

Свернула на Лесную – забор, калитка, свой двор. На крыльце развалился Барсик, баба-Валин кот – рыжий, толстый, наглый, – прямо на проходе. Марина переступила. Барсик недовольно зевнул.

Из дома доносились визг и хохот. Марина постояла секунду на крыльце, слушая, – хороший звук. Не плачут, не дерутся.

В сенях стояли Дашины кроссовки, рядом ещё одни, поменьше – Настя. Марина повесила куртку, поставила пакет. Из большой комнаты пахло фломастерами и бумагой. Обе сидели на полу среди красок – Настины косички свесились над рисунком, а Даша рисовала, высунув язык.

– Мам! Смотри!

Дом, дерево, три человека – два больших, один маленький. Все держатся за руки.

– Красиво, Даш.

– А это Настя нарисовала.

Дом, дерево, три кошки.

– Тоже красиво. Ели?

– Не-а.

Марина забрала пакет из сеней, отнесла на кухню. Нарезала хлеб, достала масло, налила молока. «Девочки, идите есть!» Смотрела, как они жуют бутерброды – быстро, запивая молоком. Настя ела аккуратно, над тарелкой, Даша – как всегда, крошки везде.

– Мам, а можно Настя ночевать останется?

– Настю мама ждёт.

– Ну ма-а-ам.

– Даш.

Допили молоко и убежали обратно к рисункам. Марина вытерла стол и разбирала продукты, дожёвывая пирожок Тамары Ильиничны – хлеб в хлебницу, макароны в шкаф, масло на полку. Поставила чайник. Руки работали сами, а голова была пустая – хорошая пустая, рабочая.

За окном послышались шаги по гравию, хлопнула калитка. Серёга – в куртке, со стружкой в волосах. Стянул ботинки в сенях, не развязывая, прошёл на кухню. Пахло деревом, табаком и вечером.

– Наличники сдал? – спросила, не оборачиваясь.

– Сдал. Зинаида Павловна довольна. Сказала «наконец-то ровненько, Серёженька».

– Значит, не ровненько.

– Значит, ровненько. Она так хвалит.

Из комнаты – «Папа!» – и Даша повисла, как всегда. Серёга поднял, перекинул через плечо: «Тяжёлая, Мариш, что ты в неё кладёшь?» Даша визжала, колотила кулачками по спине. Настя смотрела с пола, подтянув колени к подбородку.

Настю отправили домой, когда стало темнеть, – мама ждёт. Даша проводила до калитки, вернулась, повздыхала минуту и полезла рисовать дальше.

Вечером зашли Лёха с Оксаной – «на минутку», которая растянулась на полтора часа. Лёха принёс пиво, Оксана – Полинку, и та сразу утащила Дашу в комнату.

На кухне стало тесно и шумно. Серёга с Лёхой открыли по бутылке и сразу ушли в работу – стропила, расценки, Шабловский.

– Генка, сука, обещал к пятнице. Я приезжаю – конь не валялся.

– Так Генка всегда, – Серёга пожал плечами.

– Так я ему и говорю!

Оксана закатила глаза – слышала, видимо, не в первый раз. Марина налила ей чаю, себе тоже, и они сели у окна, пока мужики занимали остальной стол.

– В «Магните» масло видела? Триста двадцать. За подсолнечное, – Оксана грела руки о кружку, хотя чай давно остыл, привычка. – Я Лёхе говорю – скоро на воде жарить будем, раз такие цены.

– У Нины Павловны двести восемьдесят.

– Ну, у Нины Павловны срок годности такой, что масло ещё Брежнева помнит.

Марина фыркнула. За стеной дед Боря гремел телевизором, из комнаты доносился Полинкин командирский голос и Дашкин хохот. Барсик заглянул на кухню, понюхал Лёхин ботинок и ушёл на крыльцо – обиделся, что гости пришли без еды.

Когда Лёха с Оксаной собрались – стемнело. Калитка хлопнула, Лёхин смех за забором, Оксанино «шапку надень» – и тишина.

Марина убрала со стола. Серёга мыл кружки – молча, не спрашивая.

– Михалыч, кстати, не хочет на следующий заказ, – сказал, стряхивая воду. – Говорит, далеко.

– Какой заказ?

– Потом скажу.

Марина не переспросила.

* * *

Серёга курил на крыльце. Марина вышла – не курить, подышать. Октябрь: днём ещё тепло, вечером зябко, и хочется кофту, и хочется внутрь, но стоишь – потому что небо.

Звёзды – яркие, осенние, сосновские. Такие бывают только там, где фонарей один и тот мигает. Тишина – настоящая. Собака у кого-то гавкнула и замолчала. Товарняк за лесом – не слышно, скорее чувствуешь.

Серёга затянулся. Огонёк высветил пальцы – содранная кожа, тёмные ногти. Выдохнул – дым поднялся прямо, безветренно.

– Мариш.

– М?

– Шабловский предложил заказ. Дом разобрать, на краю, у оврага.

– Какой дом?

– Головинский. Помнишь – председатель который?

– Который спился?

– Ну.

Марина помнила. Не самого Головина – его видела мельком, раза два, уже плохого. Помнила разговоры: «Василь Петрович-то, слышала? Совсем.» Потом: «Нашли.» Потом – тишина. Дом стоял пустой с тех пор. Дети не ходили – не из страха, далеко и незачем.