Григорий Павленко – Сосновка (страница 6)

– Дом сносят, участок нужен, – Серёга щёлкнул бычком в жестянку у перил. – Платит нормально. По-шабловски.

– Сколько?

Назвал. Марина прикинула: ботинки Дашке, электричество, и останется.

– Бери.

– Возьму.

Помолчали. Сверчок – последний, наверное, в этом году. Для сверчков уже холодно.

– Ира Шабловская наличники просила, – сказала Марина. – У них с южной стороны.

– После Головина – можно.

– Ага.

Тишина. Серёга достал вторую сигарету, покрутил в пальцах, убрал обратно.

– Пойдём?

– Пойдём.

Зашли. Дверь закрылась – щеколда щёлкнула. Обычный вечер. Обычный вторник. Обычная работа.

Глава 3. «Первые тени»

Серёга ушёл рано – в семь, ещё до того, как Даша встала. Марина разливала кашу, когда он уже натягивал ботинки в сенях, запихивая шнурки внутрь вместо того, чтобы завязать, – как всегда.

– Обед возьмёшь?

– Не, быстро обернусь.

Дверь хлопнула, калитка скрипнула, и шаги по гравию – быстрые, бодрые – стали удаляться. Марина стояла у окна с чашкой и смотрела, как он шагает по Лесной в сторону края посёлка, сумка с инструментом через плечо. Серёга в хорошем настроении всегда ходил быстро, размахивая свободной рукой. Свернул на грунтовку за последними домами и пропал за берёзами.

К обеду не вернулся. Пришёл к шести – грязный, в штукатурке и рыжей пыли, волосы слиплись, ботинки по щиколотку в глине. Но лицо – знакомое: довольное, усталое, рабочее.

– Ну что? – спросила, не оборачиваясь от плиты.

– Развалюха, Мариш. Крыша – считай нету, стропила сгнили, я одно тронул – рассыпалось. Пол в кухне провалился. Подпол – болото.

– А Михалыч?

– Заехал. Повертелся час, заглянул в подпол, сказал «ну его, Серёг» и уехал. Спина, говорит.

– Спина у него всегда, когда далеко ехать.

Серёга хмыкнул, стянул ботинки у порога и прошёл на кухню в носках. Даша уже сидела за столом – тетрадка, карандаш зажат в кулаке, буквы корявые, но старательные. Подняла голову.

– Папа!

Серёга наклонился, чмокнул в макушку.

– Рисуешь?

– Пишу. Домашка.

– Одно и то же, букашка.

За ужином он рассказывал – без порядка, как всегда, перескакивая с одного на другое. Забор разобрал наполовину, штакетник рассыпался в руках, гвозди проржавели насквозь. Внутри воняет – плесень, мыши, что-то сдохло под полом. Стены ещё крепкие, бревно хорошее, только нижний венец сгнил. «Бревно – лиственница, Мариш, между прочим. Стоит лет семьдесят, и ничего ей.» С мужиками договорился – на выходных соберутся, заберут что на дрова, что в хозяйство. «Шабловскому-то на помойку всё равно, а мы – безотходное производство, так сказать.» Ирина наличники просила – давно, он откладывал, а тут лиственница сама в руки идёт. Марина слушала, подливая Дашке компот и убирая хлебные крошки с её стороны стола.

Следующие дни шли так же. Серёга уходил рано, возвращался к шести, грязный и голодный. Снял крышу, разобрал стропила, начал стены. Рассказывал за ужином всё меньше – работа однообразная: ломай, выноси, складывай, – но настроение не портилось: руки заняты, голова не думает лишнего. По вечерам курил на крыльце, гладил Дашку по голове, когда та прибегала показать рисунок. Обычная неделя. Марина привыкла к новому ритму быстро – она всегда быстро привыкала.

В среду зашла в «Берёзку» после работы. Нина Павловна стояла за прилавком – по лицу видно, что ждала кого-нибудь для разговора уже давно.

– Серёжа-то на Головина?

Марина кивнула.

– Ох. Дом-то страшный. Я когда мимо ходила ещё, помнишь, тропинка по дороге была? Так я обходила, там ведь собаки потом бродячие завелись, и крыша-то уже тогда…

– Нина Павловна, масло есть?

– Есть, двести восемьдесят. Так вот, Головин-то – помнишь? Мужик нормальный был, нормальный, а потом…

Марина взяла хлеб, масло, расплатилась. Нина Павловна продолжала – про Головина, как пил, как жена ушла, как нашли. Марина слушала столько, сколько требовала вежливость, кивнула, сказала «ладно, побегу» и вышла. Колокольчик звякнул за спиной.

Не то чтобы история Головина пугала – история как история. Мужик спился. В Сосновке не новость и не редкость: Петрович пьёт, Гуляев пьёт, Сашка Блинов на Октябрьской три года назад допился до белой горячки, увозили на «скорой». Головин просто не дожил. Бывает.

Дома Серёга уже вернулся – ботинки стояли в сенях. Марина проходила мимо и остановилась, сама не зная зачем. Наклонилась. Пахло землёй – не грязью, не глиной с участка, а чем-то другим: сырой, тёмной землёй, как из глубокого подпола. Она привыкла к запаху стружки на Серёгиных ботинках, к пыли и пропотевшей ткани – это было всегда. Но земля – это было новое. Марина выпрямилась и прошла на кухню. Подпол же там затоплен, он говорил. Лазил, наверное.

В пятницу вечером Даша позвала с крыльца:

– Мам, а Барсик придёт?

Марина вышла. Крыльцо было пустое – ни кота, ни следа.

– Может, у бабы Вали сидит. Холодно ему.

– А раньше он всегда приходил.

– Коты – они такие, Даш. Ходят где хотят.

Даша посмотрела на пустое крыльцо, потом на маму, потом ушла в дом. Марина постояла ещё секунду. Октябрь – темнело рано, и двор уже лежал в сумерках, только окна светились жёлтым. Тихо. Нормально. Просто кот не пришёл.

* * *

Со второй недели Серёга стал задерживаться – на час, иногда полтора. Возвращался к семи вместо шести, а в среду пришёл к половине восьмого, когда Даша уже поужинала и сидела в комнате с красками. Марина не спрашивала – работа есть работа, разборка дело медленное, особенно в одиночку. Серёга говорил, что стены пошли тяжелее: нижние венцы сгнили, разобрал быстро, а верхние – та самая лиственница, крепкие, выламывать приходится по одному.

Только ел он странно. Садился, брал тарелку, начинал – но через пять минут ложка замирала, он отодвигал тарелку и двигал остальное Дашке: «Ешь, букашка, а то не вырастешь.» Даша не отказывалась. Марина молчала. Устал, на воздухе целый день, тяжёлая физическая работа – от усталости аппетит пропадает, она знала это и как фельдшер, и как жена.

Спал плохо. Ворочался, сбивал одеяло, бормотал что-то – не слова, а обрывки, будто пытался сказать и не мог. Раньше засыпал как убитый – отвернулся к стене, натянул одеяло, захрапел, и до утра. В понедельник ночью Марина проснулась от того, что он дёрнулся – резко, всем телом, будто оттолкнул что-то. Лежала в темноте, слушая, как дышит: неровно, рвано, потом глубоко – и снова рвано. Затих надолго – слишком надолго, и она протянула руку, тронула плечо. Тут. Тёплый. Спит.

В среду вечером она достала тонометр.

– Давай руку.

– Мариш, ну чего ты.

– Руку.

Сто двадцать на семьдесят пять. Пульс – шестьдесят восемь. Лоб – прохладный. Всё в норме. Марина убрала тонометр и села напротив.

– Спишь плохо.

– Нормально сплю.

– Серёж, ты ворочаешься полночи. И бормочешь.

Он пожал плечами – привычное «отстань, не сейчас».

– Устал. Там тяжёлая работа, Мариш. Брёвна таскать – не наличники строгать.

– Валерьянки попей.

– Я тебе что, бабка?

Марина не стала спорить. Налила чай, поставила перед ним. Серёга обхватил кружку ладонями – пальцы грязные, ногти тёмные, ссадина на большом. Рабочие руки. Обычные руки.