Григорий Павленко – Сосновка (страница 3)

– Серёж.

– М?

– За электричество надо заплатить.

Пауза. Он стоял у раковины, наливал воду в стакан.

– Серёж.

– Заплачу.

Тема закрыта. Не ссора. Даже не разговор – перекличка. Он заплатит к среде. Или к четвергу. Марина знала. Марина подождёт. Потом заплатит сама. Как обычно.

– Завтра кино? – спросил он из коридора.

– Можно. Если Дашка даст.

– Дашка будет спать. Или рисовать.

– Или рисовать, пока мы смотрим.

– Тоже вариант.

Их суббота. Маленькая, негромкая. Ноутбук на кровати, какой-нибудь фильм, который оба не досмотрят – он уснёт на середине, она будет смотреть одна, тыкая его локтем на громких моментах.

В ванной зеркало запотело – Марина протёрла ладонью и встретилась с собой. Круги под глазами, хвост съехал набок. Тридцать три – или сорок три, зависит от освещения. Ладно. Бывало хуже.

Кровать просела с его стороны – каждую ночь скатывалась к нему. Натянула второе одеяло: первое Серёга украдёт, а котёл запустит «когда реально похолодает». Ноги уже ледяные.

Легла. Потолок – белый, с трещиной от угла до лампы. Надо бы замазать. Или не надо – уже своя.

Потёрла костяшку – большим пальцем по указательному. Не думая – привычка. Не от нервов – просто так, когда день кончился и тело ещё не остановилось, а голова уже пустая.

Серёжа лёг рядом, протянул руку и накрыл её пальцы – ладонь тёплая, шершавая. Ни слова. Марина замерла, и пальцы перестали тереть.

Тишина.

Дом затихал – слой за слоем. Холодильник – ровный гул, привычный, давно незаметный. Дед Боря наконец выключил телевизор – стена замолчала. Ветер – по раме, чуть-чуть, на одной ноте. У Михалыча собака гавкнула – один раз, коротко – и замолчала. Капля из крана в ванной – подтекает, Серёга чинил, изолентой, не помогло. Кап. Кап. Потом перестанет.

Серёга захрапел. Глухо, с присвистом. Двенадцать лет. Марина морщилась первый год. И второй. Потом перестала. Теперь если не храпит – просыпается. Тишина будит. Храп – колыбельная.

Закрыла глаза. Тело тяжёлое, ватное. Пятница. Завтра – выходной. Можно не заводить будильник. Можно не думать про бабу Зою и её давление, про Петровича и его порезы, про Ленин звонок – «37.2, это нормально?», про квитанцию за электричество. Можно просто лежать, слушать дом и ни о чём.

Тишина.

На самом краю – там, где сон уже забирает, а мысли расплываются – Марина поймала.

Или ей показалось.

Храп прекратился. Не так, как бывает – когда перевернётся и замолчит на минуту, а потом снова. Просто – тишина. Ровная.

Марина не открыла глаза. Слишком сонная. Слишком тяжёлые веки. Но где-то – на самой обочине, уже за границей – он не храпит. Не ворочается. Лежит. Тихо.

Мысль скользнула и ушла. Как тень по полу от окна. Сон забрал раньше, чем Марина успела повернуть голову.

Утром он будет нормальным. Встанет, поставит чайник, поцелует Дашу в макушку, скажет «доброе утро, Мариш».

Глава 2. «Сосновка»

Баба Зоя уже сидела на лавочке у крыльца, когда Марина подошла. Без десяти восемь, вторник.

– Зоя Петровна, я ещё не открыла.

– А я и не тороплюсь. Посижу.

Сидела она здесь, судя по примятой газете на коленях, минут двадцать. Марина молча отперла дверь – замок заедал, надо бы сказать в администрацию, хотя в администрации скажут «напишите заявление», а заявление будет лежать до весны.

В кабинете – привычное: хлорка, кушетка, плакат «Профилактика гриппа» с 2019-го, который Марина давно перестала замечать. Холодильник с вакцинами загудел, когда включила свет – будто проснулся. Окно во двор: школьная ограда, турники, лужа у ворот, которая не высыхала с сентября.

Марина повесила куртку, вымыла руки, поставила чайник. Пока закипал – разложила журнал, ручку, тонометр. Руки работали сами, а голова была ещё дома – Дашка не хотела кашу, опять, и Серёга вместо каши дал ей печенье, когда Марина вышла в ванную. Думал, не заметит – заметила, но промолчала. Вторник, утро, сил спорить нет.

– Можно?

Баба Зоя стояла в дверях – маленькая, в платке, в куртке поверх кофты поверх ещё одной кофты. Октябрь для бабы Зои начинался в августе.

– Садитесь. Рукав закатайте.

– Давление, Марина Сергеевна. Опять давление. С утра голова – как чугунок.

Манжета, груша – стрелка поползла вверх. Баба Зоя смотрела на прибор с недоверием человека, который уже решил, что прибор врёт.

– Сто сорок на восемьдесят пять.

– Двести. Я чувствую – двести.

– Зоя Петровна. Сто сорок.

– Врёт ваш прибор.

Марина сняла манжету, записала в карту. Баба Зоя сидела – не вставала, не одевалась. Руки сложила на коленях, подождала, пока Марина закроет журнал.

– Что-то ещё, Зоя Петровна?

Зря спросила. Баба Зоя поправила платок, вздохнула – длинно, с подходом.

– Я вам не жалуюсь, Марина Сергеевна. Но вы понимаете. Опять зять. Вот что он за человек? Дашеньку на день рождения не позвал. Свою внучку! Родную! Наташка молчит – а я молчать не буду.

Дашенька – не её Даша, а Зоина внучка. Марина кивала, не перебивая. Зять был виноват во всём: в давлении, в погоде, в том, что автобус ходит два раза в день. Марина слушала – не потому что интересно, а потому что баба Зоя приходила не за таблетками. За «посидеть и поговорить». За тем, чтобы кто-то кивнул и сказал «ну надо же». Марина говорила «ну надо же». Баба Зоя уходила довольная. До следующего вторника.

– Таблетки пьёте?

– Пью, пью. Утром белую, вечером розовую.

– Наоборот, Зоя Петровна. Розовую утром.

– А какая разница?

– Большая.

Баба Зоя ушла. На столе осталось облепиховое варенье. Банка, крышка замотана тряпочкой: «Вам, Марина Сергеевна, а то худая совсем.» Марина худая не была, но с бабой Зоей спорить – как с тонометром: бесполезно, у неё своя правда.

* * *

Между бабой Зоей и Петровичем – окно. Марина пила чай, смотрела в окно на школьный двор. Шла перемена – крики, мяч, кто-то плакал у забора – учительница подошла, присела на корточки. Второй класс, Дашкин. Марина поискала глазами – не нашла. Значит, внутри – рисует.

Петрович пришёл в десять – глаза в пол, кепка натянута до бровей.

– Здрасте, Марина Сергеевна.

– Садись. Кепку сними.

Снял – скула лиловая, припухшая, губа лопнула и запеклась.

– Об косяк, Марина Сергеевна. Ночью встал и – бац.

Марина осмотрела скулу – кость была цела, ничего серьёзного. Промыла ссадину и обработала, руки делали всё привычно – тампон, перекись, мазь, – а Петрович сидел смирно и морщился, когда жгло. От него пахло табаком и вчерашним перегаром, глаза были красные, припухшие – выспался, но не тем сном, после которого отдыхают.

– Иван Петрович.