Григорий Павленко – Сосновка (страница 2)

– Папа!

– Что? Я серьёзно. Любой нормальный Лёша к вторнику одумается.

Даша надулась. И засмеялась – визгливо, заразительно, на весь дом, так, что за стеной, наверное, дёрнулся дед Боря. Хотя дед Боря не дёргался ни от чего – глухой.

Марина поймала себя на улыбке. Убрала. Ни к чему.

Даша доела картошку. Тушёнку оставила – Марина промолчала, пятница, ладно. Серёга допивал чай, обхватив кружку обеими руками – грелся. Целый день на улице – сентябрь ещё не холод, но к вечеру тянет.

– А ты как? – спросила Марина. – Зинаида Павловна?

Серёга прожевал, глотнул чай.

– Мариш, ей восемьдесят два года. Восемьдесят два. Два смысла в жизни осталось – внуки в городе и я, которому надо объяснить, что я всё делаю совершенно не так.

– Ну так. Она видела, как строили.

– Да много чего она видела. БАМ, трам, та-ра-рам. Её послушать, так она весь Союз своими руками отстроила. «Серёженька, ты не так строгаешь. Серёженька, а вот Василь Иваныч, покойник, строгал по волокну.» Я ей говорю – Зинаида Павловна, я уж с рубанком обращаться умею. А она: «Да вижу я, как ты умеешь! Всё бы вам, молодым, побыстрее да попроще, а вот в моё время…»

Он поднял палец – скрюченный, назидательный.

Даша хихикала. Марина закатила глаза. А Серёга уже рассказывал: Зинаида Павловна принесла ему чай в кружке с надписью «Лучшей бабушке», и пока он пил, стояла рядом и контролировала, чтобы не обжёгся. «Мелкими глотками, Серёженька. Мелкими.»

Но вся пантомима прервалась стуком в окно.

Марина не повернулась. Знала.

– Серёг! – приглушённое, через стекло. Лёхино лицо – круглое, ухмыляющееся, нос красный от холода. Или не от холода. – Выйдешь?

Серёга посмотрел на Марину. Она не посмотрела на него. Тишина длилась секунду.

– Завтра, Лёх.

– Ну, завтра так завтра.

Лёха исчез. Шаги по гравию – тяжёлые, лёхины, удаляющиеся. Через полминуты – Оксанин голос, откуда-то из-за заборов, в вечернем воздухе:

– Лёш! Ну ты где?!

Марина встала, пошла к двери – закрыть получше, подтянуть. Зимой разбухнет и перестанет закрываться, а Серёга скажет «весной поправлю». У порога – пакет. Газета, а в газете – яйца. Десяток. Баба Валя. Молча, как всегда. Не стучит, не заходит – просто ставит и уходит. Марина подняла пакет, ощупала – тёплые ещё. Значит, недавно. Значит, ждала, когда Серёга придёт, чтоб не мешать.

Завтра Марина скажет «спасибо» через забор. Баба Валя махнёт рукой.

Убрала яйца в холодильник. За стеной дед Боря врубил телевизор – новости, громко. Дед Боря был глухой на оба уха, хоть и утверждал, что «левое нормальное». Левое нормальное у деда Бори слышало примерно так же, как правое. Тамара Ильинична, его жена, давно перестала бороться с громкостью. Теперь вся улица Лесная смотрела новости вместе с дедом Борей, хотели того или нет.

Марина сгребла тарелки в раковину, Серёга забрал чайник, свою кружку, взял полотенце. Молча, не сговариваясь – двенадцать лет, и слова для этого кончились давно. Она мыла, он сушил. Его руки рядом – большие, с содранной кожей на указательном пальце, с той тёмной полоской под ногтями. Руки, которые чинили всё на изоленту. Проводка – изолента. Кран – изолента. Дверца шкафа – изолента и один шуруп вместо трёх. «Работает? Работает.» Через неделю отваливалось.

А из дерева – другое. Другие руки, другой человек. Точный, терпеливый, неторопливый – будто весь разгильдяй куда-то девался. Табуретка Даши: шесть лет, не скрипнула ни разу. Заяц на спинке – гладкий, тёплый на ощупь, будто живой. Мужики, которые видели, молчали. Молчали – значит, хорошо. Они не молчат, когда плохо.

Марина один раз сказала: «Серёж, ты бы мебель делал, на заказ, у тебя же руки…» Он: «Ну, надо же оборудование, помещение…» И всё. И тема закрыта. Она больше не поднимала. Научилась. Иногда, когда он строгал что-нибудь в сарае для души – табуретку, рамку, фигурку, – она слышала из дома: ровный, спокойный звук рубанка. И думала: вот этот Серёжа. Настоящий. Который мог бы. Потом звук замолкал, Серёга заходил, и вешал куртку мимо крючка, и говорил «а чё на ужин», и всё возвращалось.

Последнюю тарелку поставила в сушку, сполоснула руки. Горячая вода – пальцы размякли, и хотелось стоять так ещё минуту.

Из большой комнаты – писклявые голоса какого-то мультика, музыка, Дашин смех. Серёга сел рядом с ней, вытянул ноги на ковёр. Даша привалилась, не отрываясь от экрана. Он положил руку ей на макушку – не думая. Марина видела из кухни: двое на диване, голубой свет на лицах, его рука на её голове. Постояла так – минуту, может, две. Мультик кончился, пошёл следующий. Даша зевнула.

– Даш, ванна.

* * *

Серёга нёс Дашу на плече через коридор – мокрые волосы мазнули Марину по щеке, яблочный шампунь, тёплый затылок. Даша обмякла, болтала ногами в пижамных штанах. Марина шла следом, переступив половицу – ту самую.

В Дашиной комнатке – на стене прикнопленный рисунок: дом с дымом из трубы, солнце в углу, мама и папа по бокам, Даша посередине. Все держатся за руки.

Серёга опустил Дашу на кровать. Та зарылась в подушку, подтянула одеяло до носа.

– Пап, а расскажи.

– Чего расскажи?

– Ну… расскажи.

Он сел на край кровати. Матрас просел под ним. Даша смотрела снизу – глаза блестели в свете ночника.

– Жила-была, – начал Серёга.

– Не «жила-была». По-настоящему.

– По-настоящему? Ладно. Жил-был один мужик, красавец – каких свет не видывал. И была у него жена, тоже красавица, но не такая красивая, как мужик, конечно.

Мокрое полотенце прилетело с порога – точно в затылок. Серёга даже не обернулся.

– Мам! Не мешай!

– Так вот. Пошёл этот мужик строить крыльцо одной бабке. А бабке восемьдесят два года, и она знала про строганье вообще всё. Стоит над ним и говорит…

Он поднял скрюченный палец – Даша уже хихикала, узнавая:

– «Серёженька, ты не так держишь!»

Даша засмеялась – тихо, сонно. Глаза закрывались.

– А дальше?

– А дальше мужик пришёл домой, и дочка не хотела спать.

– Хотела…

Не договорила. Глаза закрывались. Ресницы – длинные, Серёжины.

Ночник – слабый, жёлтый, с облезлым зайцем на колпаке. Марина купила два года назад в районе, заяц уже облезал, но Даша не хотела другого. Этот – её. Этот зайчик охранял от темноты.

Серёжа наклонился и поцеловал в макушку – в мокрые волосы.

– Спокойной ночи, Дашка-букашка.

– …папочка, – выдохнула Даша, уже почти оттуда.

Каждый вечер – с рождения.

Через минуту дыхание стало ровным. Серёга осторожно поднялся – матрас скрипнул, Даша не шевельнулась – и вышел, обняв Марину на секунду в дверях.

Марина выключила верхний свет, оставила ночник. Постояла в дверях – секунду, может, две. Даша дышала ровно, тихо. Одеяло уже сползло – всегда сползает. Марина поправила – тёплая. Пальцы пахнут яблочным шампунем. Вышла, оставив дверь, как всегда. Приоткрытой.

На кухне тихо и чисто – сова на подоконнике, часы тикают, холодильник гудит. Их дом. Семь лет в этих стенах – или стены в них, уже не разберёшь.

Серёга вышел курить на крыльцо. Марина прошлась по кухне – тряпкой по столу, сову поправила (завалилась, кривая), замок на люке дёрнула. Руки сами, голова уже пустая. Подошла к окну.

Серёжин силуэт на крыльце, огонёк сигареты, дым – вверх, прямо, безветренно. За ним – двор, забор, пустой участок с фундаментом, а дальше – ничего. Темнота и звёзды. Яркие, осенние, какие бывают только здесь, где фонарей на улице один, и тот мигает.

Тишина. Не городская, придавленная, а настоящая. Такая, в которой слышно, как сосед через три дома кашляет на крыльце. И как далеко, за лесом, идёт товарняк – низкий, едва уловимый гул, который скорее чувствуешь, чем слышишь.

Марина стояла у окна и смотрела на мужа, который курил и смотрел на звёзды. Тридцать пять лет, опилки в волосах, и завтра снова к Зинаиде Павловне. Не уехал, не спился, не бросил. Стоит. Курит. Её.

Вернулся, закрыл дверь – щеколда щёлкнула. Пахло табаком и холодным воздухом.

– Завтра крыльцо Зинаиде Павловне?

– Ага. Доделать надо.