Григорий Павленко – Сосновка (страница 1)

Григорий Павленко

Сосновка

Глава 1. «Обычный вечер»

Картошка кипела.

Марина убавила огонь, сдвинула крышку – пар полез вверх, к потолку, к пятну от протечки, которое Серёга обещал закрасить ещё в мае. Банка тушёнки стояла на столе, и Марина взяла нож-открывалку – тупой, кривой, Серёга обещал наточить ещё в апреле. Много он всего обещал.

За столом Даша рисовала. Высунула язык – всегда высовывала, когда старалась. Фломастеры веером, локоть торчит, бумага сползает. Марина машинально подвинула лист обратно. Даша не заметила.

На подоконнике стояла сова. Деревянная, кривая, с одним глазом больше другого. Серёга вырезал за вечер – «ну а чё, сова». Марина десять раз хотела убрать, и десять раз не убрала. Стояла сова, смотрела на кухню одним глазом хитро, другим – удивлённо.

За окном темнело. Конец сентября – ещё не холодно по-настоящему, но уже рано. Где-то жгли ботву, и дым тянулся по улице, смешивался с запахом мокрых листьев. Осень. Настоящая, сосновская: костры, грязь, чай горячий, и утром иней на траве, а днём ещё можно без куртки.

Марина подцепила крышку тушёнки и наконец отогнула – пальцы соскользнули, жир брызнул на стол.

– Чёрт.

– Мам, ты сказала плохое слово.

– Я сказала «чёрт». Это не плохое.

– Папа говорит, что плохое – это когда на «б».

– Папа много чего говорит.

Даша хихикнула и вернулась к рисунку. Марина вытерла стол. Слила воду с картошки – пар в лицо, – выложила тушёнку, размешала. Хлеб, тарелки, вилки – на автомате. Чайник на плите тихо нарастал.

Половица в прихожей скрипнула.

Марина переступила порог – не глядя, тем движением, которое за семь лет въелось в ноги, – и заглянула в сени. Дверь хлопнула. Холодный воздух, запах опилок и курева. Серёга. Ботинки – грязные, рабочие, со сбитыми носами – стоят на полу, не на коврике, конечно.

– Привет, – сказал он из-за вешалки. Куртка зашуршала – снимал, пихал на крючок, мимо вешалки, конечно, куртка сползла. Марина видела в полутьме сеней: опилки в волосах, футболка тёмная от пота, на лбу – полоса от пыли, которую он вытирал рукавом. Устал. Хорошо устал, по-рабочему – не так, как когда без дела, тогда другая усталость, вязкая, дурная.

– Привет. Руки помой.

– Ага.

– И ботинки.

– Чё ботинки?

– На коврик, Серёж.

Он посмотрел вниз, как будто впервые увидел. Подвинул ботинки носком на коврик. Марина промолчала.

В кухне Даша уже вскочила.

– Папа! Папа, смотри!

Серёга зашёл, вытирая руки полотенцем – мокрые, красные, в мелких царапинах. Занозы, ссадины, тёмная полоска под ногтями, которую никакое мыло не берёт. Руки плотника. Пахло от него деревом и свежей стружкой – сильнее, чем табаком. Хороший запах. Его запах.

Даша ткнула рисунок ему в лицо.

– Это ты!

Серёга взял лист, отодвинул на расстояние вытянутой руки. Прищурился. На рисунке стоял человек с чем-то огромным в руках. Зелёные штаны, шапка и десять старательно нарисованных пальцев.

– Это что, бензопила?

– Нет! Это обычная!

– А почему она больше меня?

– Потому что ты далеко стоишь.

– А. Ну, логично.

Марина поставила тарелки, глянула на рисунок – по-детски криво, но что-то Дашка уловила.

– Художница, – сказала Марина. – И в кого бы.

Серёга отмахнулся.

– Да ладно.

Но пальцы чуть сжали лист. На секунду что-то мелькнуло в лице – и ушло. Марина видела. Не в первый раз.

Не комментировала. Давно научилась.

Серёга прилепил рисунок на холодильник – магнитом, рядом с прошлым, где Даша нарисовала учительницу с головой больше тела. Холодильник был в рисунках, как в чешуе. Снизу – старые, выцветшие, ещё каракули. Сверху – свежие, уже похожие на что-то. Марина иногда снимала нижние, но Даша замечала: «Мам, а где мой динозавр?!» – и приходилось вешать обратно.

* * *

За столом тесно – от локтей, от пара, от всего разом. Чайник засвистел, Марина сняла, обожгла палец. Дашины фломастеры так и торчали с края, рядом с кетчупом, который она потребовала и забыла.

Серёга ел молча, по-рабочему – подбирая хлебом подливу, отламывая куски, не поднимая головы.

Даша ковыряла вилкой.

– Не хочу тушёнку.

– Ешь.

– А если с кетчупом?

– Ешь, Даша.

Вздох. Семилетний, трагический, на весь стол. Вилка ткнула в картошку с таким видом, будто картошка лично её обидела.

Серёга наложил себе добавки – молча, не спрашивая. Картошка дымилась. Хлеб он отламывал, не резал – привычка, бесившая Марину первые три года; потом перестала замечать. За окном стемнело окончательно – в стекле отражались три головы за столом и лампа над ними. Тепло. Тесно. Привычно.

– Мам. Мам, ты знаешь, что Настя сделала?

– Нет, – Марина села наконец. Ноги гудели. Смена – с восьми до двух, потом Петрович с очередным порезом, Лена звонила: «37.2, это нормально?» Нормально, Лен. Нормальная температура, нормальный ребёнок. Магазин, ужин. Пятница. – Что Настя сделала?

– Она поссорилась с Лёшей. С тем Лёшей, из «б» класса.

– Ужас.

– Мам, серьёзно! Она сказала, что больше не будет с ним сидеть. И пересела! К Полине!

– К Полине? – Серёга поднял голову. Лицо серьёзное. Ни тени улыбки. – Это серьёзный шаг.

– Да! А Лёша потом на перемене сказал, что ему всё равно.

– Всё равно, – повторил Серёга. – Ну-ну.

– Но он врал! Потому что Настя видела – он смотрел. Весь урок.

– Весь урок, – Серёга кивнул. – Плохой знак.

Марина поймала его взгляд поверх Дашиной головы. Серёга – с каменным лицом, только в уголке рта дёрнулось. Марина сжала губы. Нельзя. Даша обидится.

– И что, – спросила Марина, – помирились?

– Нет! Настя сказала – никогда!

– Никогда – это до понедельника, – Серёга откусил хлеб. – Или до вторника.