Григорий Павленко – На Луне нет ветра (страница 9)

— Это неправда, мам. Я в той же форме, что три года назад. Мышечная масса контролируется тренировочным графиком NASA до граммов.

— До граммов. — Мать фыркнула в кастрюлю. — В моём доме никто никогда не считал мясо граммами. Мясо едят, а не считают.

— Аминь. — Соня подвинула банку к краю стола. — Кстати, ма. Я не ставлю под сомнение твою кулинарную власть, но, может, я всё-таки помогу с пирогами?

— Не лезь.

— Я двадцать лет лезу.

— И двадцать лет не туда. Сядь, Натуся. Сиди. Скоро.

* * *

Сели через четверть часа.

Мать собирала на стол, не переставая отмахиваться от Сони. Соня не переставала комментировать. Сначала хлеб — каравай, который мать сама пекла утром, ещё тёплый, накрытый кухонным полотенцем в красную клетку.

— Хлеб горячий, не лезь руками.

— Я не лезу.

— Лезешь.

— Я даже не двигаюсь, ма.

Потом сметана в маленькой керамической миске с щербинкой на ободе — та же миска, что Нат помнила с восьми лет, и щербинка точно та же. Потом масло. Потом солёные огурцы из одной из Сониных банок. Потом сало, нарезанное тонкими, почти прозрачными ломтиками с проступающими розовыми прослойками.

— Сала много, мама.

— Натуся съест.

— Не съест, мам, у неё там в Хьюстоне диета.

— У Натуси нет диеты, у Натуси есть шкаф, в котором стоит куриная грудка. Это не диета. Это идиотизм.

— Мама.

— Что? Я не права?

— Никогда. Я просто говорю, что нельзя называть свою дочь идиоткой.

— Я не называю её идиоткой. Я называю её еду идиотизмом.

— Это разные вещи.

— Совершенно. Моя дочь — космонавт. Единственная из нас всех, кто чего-то стоит.

— Спасибо, мам. — Соня не подняла глаз от банки.

— Я не про тебя.

— Я заметила.

Только после всего этого появился борщ. В большой эмалированной супнице с синим ободом, тяжёлой, которую мать несла обеими руками. Пар из-под крышки шёл такой густой, что на секунду заволок ей лицо.

Поставила супницу в центр стола. Сняла крышку. Сняла полотенце с хлеба. Села.

— Едим.

Это было всё, что мать говорила перед едой. Никаких молитв — мать была православной по записи и неверующей по жизни. Никаких «приятного аппетита». «Едим». Команда. Как «вольно».

Соня протянула руку к черпаку, налила Тарасу первой — без спроса, потому что Тарас был младший и медленный, и если ему не налить, он будет сидеть и смотреть. Потом Ане. Потом матери. Потом себе. Потом Нат.

— Свёклу не хочу, — сказал Тарас.

— А ты съешь, — Соня.

— Я не люблю свёклу.

— Свёкла — это половина борща. Что значит «не люблю»?

— Я люблю борщ без свёклы.

— Это не борщ.

— Это вкусный борщ.

— Это бульон.

— Тарас, — сказала мать через стол, — ешь, как ел всю жизнь, и не выдумывай.

Тарас вздохнул семилетним вздохом и зачерпнул борщ ложкой. Со свёклой. С громким «сёрп».

Аня закатила глаза, не отрываясь от книги.

— Аня, — Нат через стол, — что читаешь?

Аня подняла глаза от книги — тёмные, серьёзные, в Соню. Минуту смотрела на Нат, оценивая, стоит ли отвечать.

— «Маленький принц», — сказала. — Я уже почти до конца.

— И как тебе?

— Грустно.

Это было всё. Аня вернулась к своей тарелке и к своей книге.

Нат смотрела на свою тарелку: тёмно-красный, почти бордовый, с островками капусты и свёклы, с пятном сметаны, которое мать вложила сверху, не спрашивая. Точно такой же борщ, как сорок лет назад, как тридцать, как двадцать, как пять. Она уже знала вкус до первой ложки.

Первая ложка.

Нат держала её во рту секунду дольше, чем надо было — пока вкус не разложился на слои.

Сначала сверху — сметана, прохладная, чуть кисловатая, с тем особым привкусом, который у домашней сметаны бывает и которого никогда не бывает у магазинной. Под сметаной — горячий бульон, мясной, плотный, с длинным послевкусием от мяса, тушёного по четыре часа на медленном огне.

Под бульоном — свёкла, сладкая и землистая одновременно. Под свёклой — кислота от квашеной капусты. Под кислотой — давленый чеснок, который мать клала в самом конце.

И где-то совсем глубоко — что-то ещё, чего Нат не могла назвать. Мать никогда не давала рецепт. Отвечала «по вкусу».

— Ну? — спросила мать через стол.

— Лучше, чем у свекрови Сони.

— Я ЖЕ ГОВОРИЛА.

— Натусь, ты предательница, — сказала Соня и налила себе ещё.

Нат улыбнулась. Зачерпнула вторую ложку.

Соня с матерью продолжили — теперь про соль. Мать ломала хлеб пальцами на мелкие куски и посыпала солью прямо в тарелку. Мать всегда добавляла соль, что бы ни приготовила.

— Ма, опять соль.

— Я добавляю по своему вкусу.

— Ты добавляешь соль во всё.

— Потому что я знаю, что вкусно.