Григорий Павленко – На Луне нет ветра (страница 10)

— Мам, у тебя же давление.

— Я знаю.

— И всё равно сыпешь.

— Сыплю.

Нат смотрела на эти руки — старые, в коричневых пятнах, с твёрдыми ногтями, которые мать стригла раз в две недели коротко, ровно, безо всякого маникюра. Эти руки вязали те самые носки в синем пакете ИКЕА. Те, которые лежат в её хьюстонском шкафу нераспакованные.

— Натуся, — сказала мать в общий шум, не глядя на Нат, между ложками. — Не забудь тёплые носки.

Сказано было ровно. Между ложками. Как «передай хлеб». Как «закрой окно». Как будто Нат действительно ехала за город на выходные — а не туда, куда она ехала.

Нат застыла с ложкой на полпути ко рту.

Сначала никто не заметил.

Положила ложку обратно в тарелку — медленно. Постаралась положить ровно, чтобы не звякнуло. Звякнуло.

Соня замолчала первой — скорее почувствовала, чем услышала. Тарас остановился, ложка на полпути ко рту. Аня подняла глаза от книги.

Мать продолжала есть.

Нат набрала воздуха. Не удержала.

— Мама.

— Что?

— Я лечу на Луну.

Мать подняла глаза. Спокойно. Как поднимают глаза, когда уже знают, что увидят.

— Я знаю.

— На Луну, мама. Не в Калгари. Не в Колд-Лейк. На… на Луну. На целый месяц. В вакууме. С тремя людьми, которых я едва знаю. На корабле, который… шансы там — не как у тебя в госпитале на смене, мама. Реальные шансы.

Это всё вышло одной фразой, без пауз, голосом тихим, но плотным.

Кухня замолчала. Полностью.

Тарас не дышал. Аня держала указательный палец между страницами «Маленького принца», и палец не двигался. Соня смотрела на Нат — без выражения, без поддержки, без осуждения, просто смотрела.

Мать положила ложку на край тарелки. Не на бороздку — здесь бороздки не было, только эмалированный край супницы, на который мать положила ложку аккуратно, чтобы та не упала. Подняла глаза. Посмотрела на Нат тем взглядом, который видел, а не оценивал.

— Я знаю, Натуся, — сказала мать. — Я тебе говорю: возьми тёплые носки.

И всё.

В кухне, где минуту назад кричали и спорили над лавровым листом, стало очень тихо. Не так тихо, как бывает, когда никого нет — кастрюля всё ещё булькала на плите, за окном гудел далёкий ветер вокруг угла дома, у соседей через дорогу лаяла собака, и где-то в гостиной тикали часы, которые мать так и не выключала на ночь. Эта тишина была другая.

Мать снова взяла ложку. Набрала борща. Поднесла ко рту. Выдохнула — то ли остудить, то ли просто привычка.

Соня выдохнула тоже — негромкий выдох сквозь нос, такой, какой бывает после того, как в тебе минуту держалось что-то, что ты не была уверена, удержишь ли.

Тарас через ещё одну секунду неуверенности тоже зачерпнул борщ — медленно, без обычного «сёрп», как будто помнил, что что-то только что случилось, но не знал, что именно. Аня открыла книгу обратно. Палец вынула. Стала читать.

Никто за столом больше не сказал ни слова.

Нат смотрела в свою тарелку. Борщ остывал. Сметана уже почти растворилась, белые завитки превратились в равномерное розовое.

Под рёбрами стоял горячий камень. Нат знала: этот камень не уйдёт, пока она не выйдет из кухни.

Нат доела борщ. Молча. Вытерла губы тыльной стороной ладони — не салфеткой, потому что салфетки в этом доме появлялись только когда были гости, а Нат гостем не была. Встала.

— Я выйду на крыльцо.

— Минус двадцать, — сказала Соня. — Не Хьюстон.

— Я знаю.

— Возьми пальто. И не геройствуй.

Нат пошла в коридор, к крюку, на котором висело её пальто, и подумала: «возьми пальто», «возьми тёплые носки».

* * *

Виннипег в марте — это ещё зима. Канадская, прерийная, к северу от сорок девятой параллели — не та зима, какую представляют люди, никогда не жившие здесь. Здесь нет ни пушистых хлопьев, ни санок. Здешняя зима сухая, твёрдая, со снегом, который лежит уже четыре месяца и ещё месяц будет лежать. Под верхними слоями его — слои предыдущих недель, спрессованные до состояния серого камня.

В эту ночь было минус двадцать. С ровным ветром, который забирал последний градус из-за уха. Прерийный воздух зимой имеет вкус — металлический, жёсткий, чуть-чуть кровяной, как будто во рту лежит монета. Нат знала этот вкус. Нат на нём выросла.

Дверь скрипнула. Нат вышла.

Холод ударил мгновенно, как ударяет минус двадцать после плюс двадцати, контрастом, от которого сводит лицо. Нат вдохнула — больно, остро — и почувствовала, как ноздри схватывает изнутри той морозной коркой, которая держится первые секунды, а потом размораживается дыханием. Запах — никакого. Минус двадцать убивает запахи. На сорок девятой широте зимний воздух стерилен.

Крыльцо было тёмное — мать не включала фонарь, и Нат стояла в полной темноте, и привыкала глазами к небу.

Небо было чёрное. Не виннипегское серо-розовое от городской подсветки, как над центром, — здесь, в северном пригороде, в трёх кварталах от последнего фонаря, небо было настоящее. Такое, какое бывает только зимой, в мороз, на широте, где влажность нулевая и атмосфера прозрачная, как только что вымытое стекло. Звёзды стояли. Почти не мерцали.

На юге держался Орион — три звезды пояса блестели косой линией. Слева, на северо-востоке, поднималась Большая Медведица — так Нат помнила её с детства, когда мать в феврале выводила их с Соней во двор и показывала пальцем: вон ковш. На севере, над тёмным пятном леса, стояла Полярная.

А Луны рядом с Орионом не было.

Нат огляделась — и нашла её левее, на юго-востоке, уже высоко, над крышей соседского дома. Жёлто-белая, обкусанная справа, не половина — большая часть диска, почти полная, но уже сточенная по правому краю узкой тенью. Убывающая горбатая. Через неделю будет третья четверть. Через десять дней её, Нат, миссия выйдет на лунную орбиту.

Нат знала её как карту. Левый верхний край — Море Дождей, тёмное пятно, частично перечёркнутое светлыми лучами Коперника. Правее, выше центра — Море Спокойствия, куда сел Армстронг. По нижнему краю, у самого лимба, — район южного полюса, кратеры Шеклтон и Кабеус. Точка, к которой через десять дней подойдёт «Артемида-V».

Отсюда, с виннипегского крыльца, при невооружённом глазе, район посадки выглядел просто как чуть более тёмная морщина на белом, неотличимая от соседних. Но Нат знала, где она. Палец её правой руки в кармане пальто чуть шевельнулся — будто ткнул в воздух, в нужную точку, под нужным углом. Этот жест Нат сделала уже, наверное, тысячу раз. Только сейчас тот, для кого она его делала, был не «там, в космосе», а она сама, через десять дней.

И впервые она подумала о Луне как о месте. Как о месте, где она будет стоять — стоять на ботинках с рифлёным протектором, в скафандре, под чёрным небом, на сером реголите, и смотреть оттуда в сторону Земли, и Земля будет голубым диском, такой же, как Луна сейчас отсюда.

Дверь за её спиной снова скрипнула.

Нат не обернулась. Не нужно было — она знала по шагам, тяжёлым, с правой ногой, которая немного приволакивалась после операции на колене два года назад. Мать вышла на крыльцо. Не накинула пальто — на ней была та же зелёная вязаная кофта с латкой. Над её плечами тут же поднялся пар от тёплого тела. Холод не остановил её, потому что мать никогда не одевалась тепло у себя дома, считая, что свой дом — это свой дом, и если тебе в нём холодно, значит, ты слишком много сидела.

Мать встала рядом. Не вплотную — в полушаге, как обычно стояли в этой семье люди, которые не обнимались. Вместе с ней пришёл запах кухни, который она принесла на одежде: лук, сметана, борщ, — и этот запах был последним тёплым в холодном виннипегском воздухе, маленьким облачком вокруг матери, которое медленно растворялось в мороз.

Молчали.

Виннипег ночью в марте звучит совсем не так, как днём. Днём — машины на трассе, голоса соседей через двор, лай собак, гул снегоуборщика. Ночью — почти ничего. Дом за спиной у Нат тихо потрескивал, когда холод снаружи давил на брёвна, — старый деревянный дом всегда так делает в мороз, как будто медленно дышит.

Где-то очень далеко, может быть, на двадцать кварталов отсюда, прошёл товарняк. Нат услышала его не ушами, а тем нижним низом груди, который ловит низкие частоты раньше слуха. Гудок прозвучал коротко, дважды, и пропал.

Под ногами скрипнул снег — это переступила мать, чуть подвинувшись, чтобы лучше видеть Луну над крышей. Снег скрипнул сухо, твёрдо, как пенопласт. При минус двадцати он скрипит именно так — без мягкости, без хруста.

Нат чувствовала мать боковым зрением и боковой кожей. Мать стояла так близко, что Нат ощущала тепло её тела через слой воздуха — чуть менее холодная зона справа от плеча, где была мать. Это тепло держалось в воздухе минуту, может быть, две — потом мороз его растворил, и Нат его больше не чувствовала, но мать всё ещё стояла там, и Нат знала это без взгляда, по плотности воздуха.

Нат не отрывала глаз от Луны. Мать смотрела туда же — Нат видела это боковым зрением, видела поворот её лица, видела, как мать подняла подбородок ровно настолько, чтобы Луна оказалась в центре её взгляда. И Нат поняла, что мать смотрела на Луну до неё. Что мать выходила на это крыльцо много раз.

— Холодно, — сказала мать.

— Да.

— Но звёзды хорошие.

— Да.

Мать постояла ещё минуту. Потом протянула руку — не к Нат, а к её плечу — и сняла с него снежинку, которая упала с козырька крыши. Одну. Сняла большим и указательным, как поднимают пушинку, и стряхнула в сторону.