Григорий Павленко – На Луне нет ветра (страница 11)
Нат смотрела на Луну.
— Заходи скоро, — сказала мать. — Простудишься.
— Сейчас.
Мать постояла ещё секунду. Потом повернулась — медленно, с правой ногой, которая немного мешала на повороте, — и ушла. Шаги по крыльцу, скрип двери, скрип двери ещё раз, когда мать прикрыла её за собой не до конца, а потом дотолкнула. И тишина.
Запах кухни остался. Маленькое тёплое облако, которое мать принесла на кофте, висело там, где она только что стояла, ещё минуту, и Нат его чувствовала справа от плеча — лук, борщ, чуть сметаны. Потом мороз съел и его, и справа стало просто холодно.
Нат осталась одна на крыльце.
Смотрела на Луну. Не считала — сколько. В скафандре время мерится дыханием, и здесь, на крыльце, дыхание тоже стало мерой: каждый выдох становился белым облачком, поднимался от лица, проходил сквозь луч взгляда, на секунду заслонял Луну, потом таял. Вдох — Луна. Выдох — облачко. Вдох — Луна. Выдох — облачко.
Звёзды не мерцали. Воздух был такой сухой и плотный, что они стояли в небе как впечатанные, и Полярная держалась на севере, ровно на той высоте, на которой держалась всю Натину жизнь, и Орион не двигался над крышей, и Луна — тоже.
ПОСЛЕ-03. «Числа»
Кэтрин проснулась в шесть пятьдесят две.
Не от будильника — тринадцать лет лётной службы приучили тело к шести пятидесяти. Ночной режим LED держал освещённость на уровне, где различаешь очертания, но не цвет. Она несколько секунд лежала неподвижно, чувствуя, как спальник давит на рёбра, слабый, но определённый вес одной шестой, и благодаря ему знала, что она всё ещё здесь.
Спала она часа два, с половины четвёртого до половины шестого. Вторая подобная ночь подряд. Сухость во рту чуть больше обычной, тяжесть в глазницах, та ясность в голове, когда мысли становятся острыми именно потому, что нечему их смягчить. Эффективность — пока полная. Отмечено.
Она расстегнула спальник. Села, спустила ноги. Пол был холодный, плюс четырнадцать градусов в ночном режиме, обычный режим экономии. Натянула тонкие носки, термобельё, флис сверху — в той же последовательности, в какой делала это каждое утро последние двадцать лет, не глядя.
Спустилась по лестнице. Металл ступеней под носком, холоднее пола, потому что корпус с теневой стороны уходил в минус сто семьдесят, и холод вползал в модуль через любой металл, с которым встречался.
Юн был внизу. Юн всегда был внизу — позавчера днём, кажется, последний раз поднимался наверх за сменой одежды. Сейчас он сидел у кухонного угла. Два пакета каши на столе, ещё не вскрытые, и Юн грел воду. Маленький цилиндрический чайник на велкро тихо гудел в левом углу стола — Кэтрин услышала этот гул раньше, чем увидела Юна.
— Доброе утро, — сказала она.
— Семь ноль три, — ответил Юн.
Это было его «доброе утро»: утро в космосе Юн считал условностью, а условностей не любил, поэтому сообщал время.
Чайник пискнул. Юн снял его, налил воду в оба пакета, перемешал, закрыл крышки. Передал один Кэтрин. Пакет был тёплый, не горячий, тёплый, температура, при которой пластик приятно лежит на ладони. «OATMEAL / BROWN SUGAR / Day 06 / A.» Кэтрин сняла крышку. Запах был — и не был. Fluid shift: жидкость перераспределяется к голове, слизистые отекают, нос закладывает. Каша должна была пахнуть овсянкой, сахаром, чуть корицей, и Кэтрин знала, что она так и пахла, потому что Юн рядом на секунду поморщился от сладости. Её собственный нос ловил только слабый тёплый след.
Она попробовала. Тёплая кашица на языке, мягкая, сладкая ровно настолько, насколько показывал рецепт, — и лишённая какого бы то ни было вкуса, который можно было бы назвать словом. Прожевала, проглотила. Острое оставили на ужин: Табаско выдавался по графику, единственный продукт, чей вкус пробивался сквозь заложенный нос.
Ели молча. Юн — сидя, изредка задерживая ложку у губ на полсекунды, как человек, который забыл, что жуёт. Кэтрин — стоя. Стоя — проще.
Доели за пять минут. Кэтрин сложила пустой пакет в утилизатор, ополоснула ложку тёплой водой из раковины-фонтанчика — капли срывались крупнее обычного и падали медленнее, чем дома, — вытерла о полотенце, вернула в ящик.
— Приёмник, — сказала она.
Юн кивнул. Встал. Они перешли к коммуникационной панели. Юн сел в единственное кресло, садился в два этапа, сначала перенося вес на ноги, потом опускаясь: поясница ныла после четвёртого дня в одной шестой, и Кэтрин научилась это читать, не спрашивая. Сама встала рядом.
Кэтрин включила приёмник в семь пятнадцать.
Эфир шипел тем же ровным белым шумом, что и больше двух суток назад, когда он впервые перестал давать голоса. Только теперь в шуме была плотность — Кэтрин научилась её различать. Вчера ночью, пока Юн спал, она поймала три голоса за три часа. Это уже не было «пусто». Это было «мало».
Фоном шёл низкий гул жизнеобеспечения, ровный. Номинал.
— Четырнадцать триста, — сказала Кэтрин. — Начинаем сверху, как вчера.
— Принято.
Она повела ручкой настройки. Первые пять минут — шум. Треск. Снова шум. На четырнадцать двести восемьдесят пять — далёкий писк морзянки, одна группа, потом обрыв. Юн записал. На четырнадцать двести шестьдесят — мужской голос, неразборчивый, две секунды, ушёл.
К семи тридцати Кэтрин прошла весь диапазон от четырнадцати трёхсот до семи тысяч. Ни одного связного голоса. Два обрывка — морзянка и мужской неразборчивый, — и всё. Юн записал оба в блокнот.
Кэтрин выпрямилась — только тут заметила, что всё время стояла, слегка наклонившись вперёд над пультом. Позвоночник отозвался коротким щелчком на уровне поясницы. Перенесла вес с левой ноги на правую, восстанавливая равновесие.
— Юн.
— Да.
— Следующая строка плана — что там?
— Ноль восемь ноль ноль. Обход систем.
— Делаем сейчас. На двадцать минут раньше — не страшно.
Юн закрыл блокнот, вложил карандаш в пружинку переплёта, поднялся. Поднялся, как всегда, медленно. Кэтрин дала ему эту секунду.
Они прошли от коммуникационной панели к щиту жизнеобеспечения. Мимо раковины-фонтанчика, мимо рабочего стола Юна, мимо полки с инструментами на велкро. Шаги в одной шестой выходили мягкие, чуть пружинящие. Над головой LED-панели уже перешли из ночного режима в дневной — чуть тёплый белый свет, имитирующий земное утро. Воздух — знакомый: антисептик, металлическая нота от теплообменников, слабый фон «старого чемодана» от тканей, которые нельзя постирать. В углу сипели скрубберы, ритмично, на номинальных оборотах.
У щита Кэтрин остановилась, Юн встал справа, вытащил планшет для сверки. Индикаторы по верхнему ряду — зелёный, зелёный, зелёный. Кэтрин начала читать показания вслух. Юн сверял по планшету и отвечал одним словом.
— Давление в модуле — сто один и две десятых килопаскаля.
— Номинал.
— Парциальное давление кислорода — двадцать одна целая три десятых.
— Номинал.
— Двуокись углерода — ноль целых четыре десятых миллибара.
— Номинал. На ноль целых ноль две выше вчерашнего. В допуске.
— Температура внутреннего контура — плюс двадцать два ровно.
— Номинал.
— Влажность — сорок четыре процента.
— Номинал.
— Наружный шлюз — ноль, загерметизирован. Верхний шлюз — ноль, загерметизирован.
— Подтверждаю.
Кэтрин перешла ко второму ряду, ресурсы. Здесь она замедлялась, потому что Юн вчера вечером просил её на сверке диктовать ресурсы с точностью до половины килограмма, а не до килограмма, как в штатной процедуре.
— Запас воды технической — двести тридцать два килограмма ровно.
— Двести тридцать два.
— Запас воды питьевой — двести сорок семь с половиной. На полкило меньше вчерашнего.
— Норма расхода, — сказал Юн. — Чуть ниже расчётной.
— Это мы мало пьём?
— Это ты мало пьёшь. — Юн сказал это без интонации, как цифру. — Я — по расчёту.
Кэтрин посмотрела на Юна: он не отрывал глаз от планшета. Он был прав. Она это уже ловила за собой вчера.
— Принято. Буду следить.
— Я буду следить тоже, — сказал Юн. — На всякий случай.
Первая за утро почти-шутка. Кэтрин зафиксировала её, как цифру. Юн пока не развалится.
— Рециркуляция воды — девяносто восемь процентов.