Григорий Павленко – На Луне нет ветра (страница 8)

Кэтрин смотрела долго. Считала полосы — три, четыре, не сосчитать, они переходили одна в другую. Искала глазом точки, которые должны были быть городами. Нашла одну — где-то над южной Африкой, может быть, Йоханнесбург. Одну. На целый диск планеты.

Юн поправил очки.

— Аномальные сияния, — сказал он негромко. — Северное полушарие. Вся ночная сторона.

Кэтрин молчала. Смотрела на экран.

— Это не солнечная буря.

ДО-02. «Прощание, которого не было»

Кухня пахла так, как пахла всегда. И шумела так, как шумела всегда.

Это было первое, что зацепилось, ещё в коридоре: запах горячего лука — и крик. Мать у плиты что-то кричала Соне про лавровый лист. Соня от стола кричала в ответ. Тарас пытался влезть в их перепалку с какой-то семилетней мудростью, никто его не слушал. Никто не услышал и того, как Нат открыла дверь.

Нат стянула ботинки — мокрые от снега, ещё не успевшего стать водой, — и поставила на резиновую подставку у стены. Ту самую, что мать держала там сорок лет. За эти сорок лет ботинки всех, кто когда-либо жил в этом доме, оставляли на ней свои тёмные кольца.

Пальто на крюк под полкой с шапками. Шарф сверху. От пальто ещё шёл собственный запах — холодный, виннипегский мартовский, с резиной самолётного кресла и слабым следом аэропортового кофе. Чужой запах в коридоре дома, где пахло всем остальным.

— ...я тебе говорю, лавровый лист в самом конце!

— Мама, я двадцать лет варю борщ, я знаю, когда лавровый лист!

— А почему он у тебя горький?

— Он у меня НЕ горький!

— Горький.

— У ТЕБЯ горький.

Нат улыбнулась. Той улыбкой, которая выползает сама, когда возвращаешься в дом, где ничего не меняется. Прошла в кухню.

Половицы скрипнули в трёх местах: у порога, у двери в гостиную, у самой плиты — там, где сорок лет стояла правая нога матери. Мать стояла там и сейчас. Спиной. В старой тёмно-зелёной кофте с латкой на левом локте, седые волосы в узле на затылке, шпильки воткнуты вкось. В правой руке — деревянная ложка. Ею она помешивала борщ и одновременно тыкала в Сонину сторону, как указкой.

— Здорова, мам.

Мать обернулась на полсекунды.

— Сядь, Натуся. Скоро.

И тут же — снова к Соне, через плечо:

— ...и я тебе говорю: твоя свекровь варила не борщ, а помои. Прости, Господи.

— Ма. Она умерла четыре года назад. Можно её отпустить.

— Помои.

Мать вернулась к кастрюле. Деревянная ложка снова легла в специально вырезанную бороздку на ободе — мать сама сделала эту бороздку ножом, давно, ещё до того, как Нат родилась, чтобы ложка не падала в горячее. Маленькое инженерное решение, изобретённое женщиной, которая никогда не училась инженерии. Нат смотрела на эту бороздку, наверное, в тысячный раз в жизни, и впервые подумала: вот откуда у меня это. От матери, которая вырезала бороздку для ложки.

Соня сидела за столом — в свитере, который Нат помнила с детства, в шерстяных носках с дыркой на большом пальце. Перед ней стояли три открытые стеклянные банки: огурцы, помидоры, и что-то прозрачно-янтарное в третьей — может, мочёные яблоки, мать их любила.

— Привет, — сказала Соня. — Я подняла банки из подвала. Теперь живу под маминым присмотром.

— Я не присматриваю. Я учу.

— Ты не учишь. Ты комментируешь.

— Это одно и то же.

— Нет, не одно и то же.

Соня закатила глаза. Передвинула банку с огурцами к Нат.

— Видишь, с чем я живу.

— Я ВСЁ слышу! — мать через плечо.

— Мам, ты в двух шагах. Конечно слышишь.

Мать что-то фыркнула в кастрюлю.

Нат села. Стол был тот же, что всегда: длинный, массивный, дубовый, с двумя тёмными пятнами от воды у дальнего края — от чашек, которые мать когда-то поставила, не подложив салфетки, и о которых жалела следующие двадцать лет. Скатерть клеёнчатая, выцветшая, с узором в мелкий красный цветок — Нат помнила её ещё девочкой.

В углу, у окна, на старом высоком стуле сидел Тарас — Сонин младший, семь лет, светловолосый, серьёзный. Перед ним лежал большой неровно оторванный лист бумаги — может быть, от обоев, которые мать держала в чулане «на случай если», — и один синий карандаш. На листе шла длинная изогнутая линия, от неё в стороны отходили коротенькие штрихи. Сначала Нат показалось — змея. Потом — дорога. Через полминуты она поняла: это птица в полёте, видимая сверху.

— Привет, Тарас.

Тарас не поднял головы. Сёрпнул из своей чашки и сказал что-то синему карандашу.

— И правильно делает, — мать от плиты, не оборачиваясь. — Со своими здороваться незачем. На то они и свои.

Помешала борщ. Что-то у неё, видимо, дёрнулось — память.

— Это ваш отец, будь ему жизнь не ладна, всё требовал. «Доброе утро». «Добрый вееечер». — Мать произнесла второе с растянутым «е», точно передразнивая того, кого здесь не было сорок лет. — Тьфу.

— Аминь, — Соня от стола.

Сонина старшая — Аня, десять лет, темноволосая, в мать лицом и манерой держаться — вошла из коридора с книгой. Кивнула Нат коротко, как взрослые кивают взрослым. Села напротив брата. Открыла книгу на середине.

— А ты здороваешься? — спросила Нат.

— Я кивнула, — сказала Аня, не отрываясь от страницы.

— Это считается?

— Считается.

Книга была «Маленький принц» по-украински, в потрёпанной бордовой обложке с лисом и звездой, выцветшей до розового на корешке. Эта самая книга стояла у матери на полке у окна сколько Нат себя помнила, ещё с дедовых времён. Нат сама её читала ровно в этом возрасте, в десять лет. Может быть, на этом самом стуле. Может быть, в этом самом свете лампы — жёлтом, тёплом, идущем из-под старого зелёного абажура, который мать никогда не меняла.

Нат помнила одну фразу из этой книги, где-то посередине: «Найголовнішого не побачиш очима». Десятилетняя Нат прочитала её и не поняла, закрыла книгу и пошла во двор кататься на велосипеде. Больше никогда «Маленького принца» не открывала. Аня сейчас была примерно на той же странице. Нат не стала ей говорить.

— Что готовишь, мам?

— Борщ. Капустные пироги. Вареники с картошкой. Настоящую еду. Не ту химию, которой вас там кормят.

— Что, и пироги? Я ж на одну ночь.

— Поэтому и пироги. И вареники. Чтобы хоть раз ты поела по-человечески.

— Я и так ем по-человечески.

— Ты ешь куриную грудку с салатом, — сказала Соня от своих банок. — Это не еда. Это диагноз.

— Это здоровая еда.

— Это здоровая печаль. — Соня щёлкнула крышкой. — А вот борщ — еда.

— Худая, — мать, не оборачиваясь. — У тебя ключицы выпирают.

— Не выпирают.

— Выпирают. Соня, скажи ей.

Соня подмигнула Нат.

— Выпирают.