Григорий Павленко – На Луне нет ветра (страница 2)

— Список вероятных причин, — сказала Кэтрин.

Юн моргнул. Поправил очки.

— Солнечная буря. Повреждение DSN. Массовый сбой наземных систем. — Пауза, короткая, но ощутимая: он прикидывал, стоит ли говорить следующее. Решил — стоит. — Вероятность одновременного отказа трёх станций DSN при независимых системах: десять в минус седьмой.

— То есть это не отказ.

— Это не отказ трёх станций.

Воздух пах антисептиком и пластиком. Юн не добавил ничего. Кэтрин не спросила. Пока — факты: связь отсутствует, оборудование исправно, причина на той стороне.

Журнал лежал на столе, открытый на странице с аккуратными строчками. Графа «Связь с Землёй» — белая полоса между чёрными буквами. Кэтрин подумала, что завтра она будет такой же. И послезавтра. И через неделю. И...

Поймала мысль, отрезала. Нет. Завтра ответят. Технический сбой, повреждение наземной инфраструктуры, что угодно — но завтра графа будет заполнена, потому что три станции DSN не замолкают одновременно без причины, а у любой причины есть решение.

Не вычеркнула графу. Закрыла журнал. Положила карандаш сверху, остриём влево, как всегда.

— Расписание не меняется, — сказала Кэтрин. — Выход завтра в 08:00 UTC. Сбор образцов по плану, периметр B-3 через B-7. Предварительные — до ротации. Проверка антенн — ещё раз, на всякий случай.

Юн кивнул. Убрал планшет под мышку. Спустился на нижнюю палубу: шаги по лестнице, металлический звон, тише, тише. Через минуту она услышала, как он открывает блокнот. Шорох страницы. Карандаш по бумаге. Цифры. Порядок.

Кэтрин осталась одна на верхней палубе. Насосы, вентиляция, щелчки корпуса. Зелёные индикаторы на панели, двенадцать штук в ряд, как солдаты на поверке. Тепло LED-панели на скулах — двадцать один градус, циркадная регуляция, «дневной» режим, свет холодный, голубоватый, неприятно похожий на свет операционной.

Она включила динамик снова. Только на приём. Эфир ожил: тот же монотонный белый шум, без перепадов, без голоса. Просто расстояние. Пустота между антенной и тем местом, где должен был быть кто-то.

Кэтрин слушала. Минуту. Две. Три. Четыре.

Шипение не менялось. Плоская линия — как на кардиомониторе, когда всё кончено. Была рядом, когда отец. Но сейчас не об отце. Сейчас слушала. Просто слушала, потому что кто-то должен слушать, даже если никого нет.

На пятой минуте выключила.

* * *

Завтрашний выход стоял в расписании, но проверку оборудования нужно было провести сегодня. Кэтрин спустилась на нижнюю палубу мимо Юна, который сидел у навигационной панели, спина прямая, блокнот на колене, карандаш движется. Он не поднял головы. Она не остановилась.

Скафандры AxEMU висели в шлюзе, два белых кокона, тяжёлые на вид, но здесь их можно было поднять одной рукой. Кэтрин открыла панель левого скафандра, своего. Проверила давление в системе: 8.2 psi, допуск. Уплотнители шлема: целы, без следов абразива. Заряд батареи портативной системы жизнеобеспечения: девяносто семь процентов. Запас кислорода: полный. CO₂-скруббер: заряд восемьдесят четыре процента. Всё в допуске. Всё — в допуске.

Защёлка — поворот — индикатор — отметка в чек-листе. Та же последовательность, что сотни раз в бассейне нейтральной плавучести и на тренажёрах Хьюстона, пока не стала такой же автоматической, как предполётный чек-лист. Защёлка — поворот — индикатор. Пока есть чем заняться — можно не думать.

Потом она подумала, что можно выйти сейчас.

Не внеплановый выход — а проверка. Визуальный осмотр антенного модуля. Это было в рамках протокола: при отсутствии связи с Землёй командир экипажа вправе провести внеплановый внешний осмотр коммуникационного оборудования. Параграф 7.4.2, руководство по лунным операциям. Она нашла его в планшете за тридцать секунд. Кэтрин не делала ничего без параграфа. Параграф был. Выход обоснован.

Она вернулась наверх.

— Внеплановый выход, — сказала Кэтрин. — Осмотр антенного модуля. Ассистируешь.

Юн поднял голову от блокнота. Посмотрел на неё спокойно, без вопроса. Закрыл блокнот. Встал.

— Понял.

Сорок семь минут. Кэтрин стояла в шлюзе, а Юн подавал компоненты скафандра в порядке, который они отрабатывали десятки раз: нижняя часть, торс, перчатки — левая, правая, — ботинки, шлем. Каждый элемент — защёлка, проверка, следующий. Юн работал молча, и его руки были точны и аккуратны, длинные пальцы застёгивали крепления без единого лишнего движения. Он не теребил ничего. Когда руки были заняты работой, им не нужно было теребить.

Перчатки. Кэтрин сжала кулак — раз, два. Пальцы слушались, но ощущение было, как будто между кожей и миром положили слой картона: давление, но не текстура. Через час перчатки начнут давить, через три — пальцы онемеют. Она знала. Это было нормально.

Шлем встал на место с негромким щелчком. Мир изменился: звуки модуля отрезало, как ножом. Вместо привычного фона модуля — собственное дыхание, ближе, громче, чем обычно, потому что шлем отражал каждый вдох обратно к ушам. Свист вентилятора в скафандре — тонкий, высокий, на грани слышимости. Потрескивание радиоканала — сухое, короткое, как статика на старом приёмнике.

— Связь проверена, — голос Юна в наушнике. Спокойный, как всегда. — Камера — активна. Телеметрия — норма. Удачи, командир.

— Принято.

Шлюз. Внутренний люк закрылся. Насосы загудели, откачивая воздух, — сначала громко, потом тише, тише, потому что звуку нужна среда, и по мере того как воздух уходил, уходили и звуки. На последних миллибарах — почти тишина. Почти — потому что скафандр всё ещё передавал вибрации через подошвы: механизм работал, пол дрожал. Но слышать было нечего. Вакуум.

Давление: ноль. Индикатор: зелёный. Внешний люк открылся.

Свет.

Не солнечный свет, к которому привыкаешь на Земле, — рассеянный, мягкий, прошедший через атмосферу, облака, пыль. Здесь атмосферы не было. Свет шёл от Солнца напрямую — белый, резкий, ослепительный — и останавливался там, где останавливался, без перехода, без полутонов. Тень была не тёмной — чёрной. Абсолютно чёрной, как будто из мира вырезали кусок.

Визор затемнился автоматически, и глаза адаптировались за несколько секунд. Кэтрин шагнула на платформу лифта — узкую, металлическую, с перилами по бокам — и нажала кнопку спуска. Механизм сработал: платформа пошла вниз. Вибрация через подошвы, но ни единого звука снаружи. Вакуум глотал всё. Лифт спускал её в тишине, которая была не отсутствием шума, а свойством мира: здесь нечему колебаться. Нет воздуха. Нет среды. Нет ничего между тобой и пустотой, кроме десяти слоёв ткани и пластика.

Платформа остановилась. Кэтрин ступила на реголит.

Серый порошок под ботинком — мелкий, как мука. Она знала, что он режет, как стекло, — микроскопические осколки базальта, никогда не обкатанные водой или ветром, острые, как в момент рождения миллиарды лет назад. След отпечатался — но не как на Земле и не как на снимках Аполлона. Здесь, на полюсе, солнце висело над горизонтом почти горизонтально, и каждый шип протектора отбрасывал тень в полметра. След был не следом, а маленьким каньоном из растянутых теней: каждая бороздка стояла рядом со своим длинным чёрным двойником. Этот след останется здесь. Не дни и не годы — навсегда, или так близко к навсегда, что разница не имеет значения. Нет ветра, нет дождя, нет воды, нет эрозии.

Она пошла. Пятьдесят метров до антенного модуля — белая башня на треноге, два метра высотой, с параболической антенной наверху. Каждый шаг — лопинг: подскок, приземление, подскок. К ритму она ещё подстраивалась, но уже знала, сколько силы вкладывать в толчок, чтобы не подпрыгнуть слишком высоко. Лёгкость обманчива: скафандр тянул вниз всей массой, и если споткнуться — упадёшь медленно, но не остановишься. Она не споткнулась. Она не спотыкалась никогда.

Антенный модуль. Крепления — норма. Наведение — в допуске, как Юн и сказал. Кабели — целы, изоляция без повреждений. Индикатор — зелёный. Всё работало. Передатчик передавал, приёмник принимал. Сигнал уходил к Земле и чуть больше чем через секунду достигал антенн DSN. Голдстоун. Канберра. Мадрид. Три точки на планете, расставленные так, чтобы Луна никогда не оставалась без связи. Сигнал достигал. Ответа не было.

На другом конце просто никого не было.

Или было. Но не отвечали.

Кэтрин выпрямилась. Отступила на шаг от антенного модуля. И посмотрела туда, куда не смотрела весь день, — не на приборы, не на индикаторы, не на журнал. Вверх.

Нет — не вверх. Здесь не существовало верха в привычном смысле. Чёрное небо начиналось от горизонта, а горизонт был ближе, чем на Земле, — с гребня Шеклтона он убегал километров на десять, но казалось, что мир кончается рядом, что за серой линией — обрыв, край, конец. Чёрное небо без единого полутона, без градиента — непроницаемое, абсолютное. Звёзды не мерцали — мерцание создаёт атмосфера, а здесь её не было, — они горели ровным, неподвижным светом, точки, впечатанные в черноту.

И на севере, низко, почти на горизонте, над дальней линией камней — Земля.

Голубая. С завитками облаков над Тихим океаном, белым горбом Антарктиды на южном краю, коричневой полосой Африки. Диск размером с большой палец на вытянутой руке, в четыре раза крупнее, чем Луна с Земли, — но здесь, на южном полюсе, он едва поднимался над линией камней. Чуть качался — вверх-вниз, медленно, по лунному месяцу — и иногда, когда либрация уводила его вниз, наполовину скрывался за гребнем. Сейчас был виден целиком. Облака ползли, медленные, белые, похожие отсюда на помехи на экране — белые разводы по голубому полю.