Григорий Павленко – На Луне нет ветра (страница 1)
Григорий Павленко
На Луне нет ветра
ПОСЛЕ-01. «Тишина»
Зелёный индикатор S-band мигнул жёлтым и вернулся обратно. Кэтрин отметила время — 14:47 UTC — и продолжила заполнять журнал. Карандаш царапал бумагу: день четвёртый, операции штатные, третий выход завершён в 11:20, образцы грунта, контейнеры C-14 через C-19, масса общая: двенадцать кило четыреста. Буквы ложились мелко, ровно. Она писала от руки, хотя планшет лежал в полуметре, — привычка из Аннаполиса, где всё фиксировали от руки, потому что бумага не зависит от батареи. Не зависит ни от чего, кроме руки.
Дописала строку. Подняла глаза.
Индикатор горел зелёным. Передатчик работал. Приёмник работал. Всё работало.
С нижней палубы доносился только шорох бумаги. Юн ушёл туда сорок минут назад, и последние отчётливые звуки от него были шагами: лёгкими, упругими, чуть пружинящими, в одну шестую земной тяжести каждый шаг превращался в подскок, и к этому невозможно было привыкнуть за четыре дня. Юн привыкал быстрее. Он вообще к цифрам привыкал быстрее: одна шестая — число, не ощущение, и он принял это число на второй день, как принимал всё, что можно подсчитать.
Теперь он работал внизу. Калибровал датчики или проверял герметичность, одно из двух, потому что Юн делал только то, что было в списке, а список на сегодня содержал эти два пункта. Кэтрин слышала, как шуршит бумага: он вносил цифры в блокнот. Карандашом, мелким аккуратным почерком, который она видела, когда наклонялась через его плечо. Ей не нужно было наклоняться. Она наклонялась, потому что цифры были правильными, и это успокаивало. Аккуратные столбики, десятичные знаки на одном уровне, подчёркивание итогов — порядок, выраженный грифелем.
Гул систем жизнеобеспечения наполнял модуль. Не звук — среда. Насосы прогоняли воздух через скрубберы углекислого газа, и этот процесс давал низкий, непрерывный тон, который ощущался скорее костями, чем ушами. Вентиляция посвистывала в воздуховодах, тонко, на грани слышимости. Что-то потрескивало: корпус, снаружи едва тёплый на низком полярном солнце с одной стороны и ледяной в постоянной тени с другой, внутри комнатная температура. Металл расширялся и сжимался, и щелчки отмечали этот цикл, как метроном. За четыре дня Кэтрин привыкла. Этот фон был нормой. Он означал: системы работают, кислород циркулирует, углекислый газ удаляется, ты жива. Если он смолкнет — вот тогда тревога.
Она вернулась к журналу. Следующая строка: «Связь с Землёй». Графа пустая. Пустая с 09:30 UTC, когда Хьюстон в последний раз подтвердил приём:
Пять часов назад. Пять часов и семнадцать минут.
Кэтрин записала:
Встала. Ноги оттолкнулись от пола чуть сильнее, чем нужно: четыре дня на поверхности после пяти суток невесомости, и мышечная память всё ещё путала: сколько силы вложить, чтобы просто встать. Кэтрин чуть подлетела, на сантиметр или два, и этот зазор между подошвой и полом каждый раз ощущался как ошибка. Перешла к коммуникационной панели, три шага, мимо стойки с контейнерами образцов, мимо аварийного рундука, мимо фотографии на велкро: экипаж перед запуском, четверо в оранжевых скафандрах ACES, машут. Она проходила мимо этой фотографии двадцать раз в день и ни разу не останавливалась.
Набрала частоту. Ту самую, которую набирала двенадцать раз в день. Протокол предписывал каждые два часа. Она проверяла каждый час.
— Хьюстон, «Артемида-пять», поверхность. Приём.
Несущая частота шипела белым шумом. На Луне нет мгновенной связи: сигнал идёт, ответ возвращается, около трёх секунд. Если кто-то услышал. Если кто-то сидит за пультом. Если кто-то.
Три секунды. Кэтрин смотрела на индикатор. Зелёный. Передатчик отправил сигнал. Всё штатно.
Пять секунд. Поправка на задержку обработки на Земле: оператор должен услышать, нажать тангенту, ответить. Ещё секунду с небольшим на обратный путь. Семь секунд, разумный максимум.
Десять секунд. Пятнадцать.
Шипение. Пустое, непрерывное. Ни одной модуляции, ни обрывка голоса, ни потрескивания, которое могло бы быть помехой, которую можно было бы интерпретировать. Чистый шум космоса. Пустой. Безразличный. Отсутствие.
Она переключила канал. Ka-band, резервный, более высокая частота, другой передатчик. На случай если S-band повреждён. Он не был повреждён, но протокол требовал проверки обоих каналов.
— Хьюстон, «Артемида-пять», поверхность. Запрашиваю подтверждение приёма. Приём.
То же самое. Точная копия: ни интонации, ни обрывка, ни помехи, которую можно было бы принять за голос. Ни одного человеческого звука.
Кэтрин держала наушник ещё тридцать секунд. Она считала не сознательно, а тем внутренним счётчиком, который у пилотов включается автоматически: секунды после потери контакта, секунды до принятия решения, секунды горючего. Тридцать секунд пустоты. Потом выключила динамик.
Записала в журнал:
Пять часов тридцать две минуты. Она не записала эту цифру. Журнал миссии ведётся фактами: время запроса, каналы, результат. Не интерпретациями. Не ощущениями. Не вопросом, который наращивал давление за каждой проверкой: пять часов — это много. Три станции DSN покрывают Землю целиком, так, чтобы Луна никогда не оставалась без связи. Три станции. Ни одна не отвечает. Пять часов.
Кэтрин отложила карандаш. Положила на журнал.
Посмотрела в иллюминатор — не на Землю, а на ближнее: реголит за стеклом, серый, неподвижный, со следами ботинок от утреннего выхода. Свет был белым: солнце стояло низко над горизонтом, едва над линией камней, как всегда здесь, на краю кратера Шеклтон, где оно ходит по горизонту медленным кругом, никогда не поднимается высоко и почти никогда не уходит за гребень. Вечный косой свет. Вечные длинные тени.
Насосы. Потрескивание корпуса. Шуршание блокнота на нижней палубе.
Кэтрин вернулась к панели и включила приёмник. Не на передачу — на приём. Просто слушала. Несущая частота заполнила верхнюю палубу: белый шум, монотонный, без модуляции, без перепадов, как сигнал контрольного генератора на стенде в Хьюстоне.
Она слушала четыре минуты. Потом выключила.
* * *
Юн поднялся на верхнюю палубу через двадцать минут. Кэтрин услышала его по шагам: сначала лестница, металлический звон подошвы о ступень, потом мягкий подскок на верхнем уровне. Он двигался аккуратно, как двигался всегда: без лишних движений, с точностью человека, который привык работать в тесных лабораториях JPL, где каждый квадратный метр занят оборудованием стоимостью в несколько миллионов. В правой руке планшет, на экране диаграмма, которую Кэтрин не стала рассматривать: если бы Юн нашёл аномалию, он бы сказал. Он не сказал. Значит, не нашёл.
— Антенны проверены, — произнёс он, остановившись в двух шагах. — Приёмник — норма. Передатчик — норма. Наведение — в допуске.
Кэтрин кивнула. Она сидела у пульта, спиной к иллюминатору, и свет падал на Юна: худой силуэт в синем лётном комбинезоне, очки чуть съехали на нос. Он поправил их указательным пальцем, жест настолько автоматический, что он, вероятно, делал его и во сне.
— DSN?
— Три станции. Голдстоун, Канберра, Мадрид. — Он перечислил их, как перечислял бы компоненты схемы: без нажима, без эмоции. — Все три в зоне видимости. Ни одна не отвечает.
Длинные пальцы постукивали по краю планшета, ритмично, быстро, не тот ритм, который означал скуку, а другой, более мелкий, как барабанная дробь перед оглашением результата. Единственное, что выдавало. Юн не хмурился, не сжимал челюсть, не менял позу. Просто пальцы.
— Orion, — сказала Кэтрин. Повернулась к коммуникационной панели. — Orion, это поверхность. Связь с Землёй — статус.
Orion был над ними, ближняя точка орбиты, связь мгновенная. Полсекунды — Нат нажала тангенту, и в наушнике:
— Тот же статус, командир. — Голос Нат. Резкий, живой, с лёгкой хрипотцой, которая всегда была в её голосе, словно она только что проснулась или только что засмеялась. — Ноль от Земли с утра. Мы пробовали UHF и S-band. Мигель перезагрузил передатчик. Чисто. Ни шороха.
— Понятно.
— Кэтрин.
Пауза. Нат никогда не называла её полным именем по рабочей связи. «Командир» — на общем канале, «Уоллес» — если шутила, «Кэтрин» — только когда говорила серьёзно, и за четыре дня это был второй раз. Первый — перед спуском на поверхность, когда Нат сказала «Кэтрин, удачи» вместо протокольного «мягкой посадки».
— Это не наша антенна, — сказала Нат.
— Я знаю.
— Это все три станции DSN. Одновременно.
— Я знаю, Нат.
— Окей.
Щелчок — Нат отпустила тангенту. Канал не закрылся. Фоновый треск, далёкое гудение систем Orion, и где-то на грани слышимости: ритмичный шорох. Мигель? Чётки? Или просто вентилятор.
Кэтрин выключила микрофон. Юн стоял у стены, там, где остановился, в двух шагах от пульта. Планшет прижат к груди, двумя руками, экраном к себе. Пальцы — неподвижны. Он перестал постукивать. И это было громче, чем любой стук, — потому что Юн теребил что-то всегда, и когда его руки останавливались, останавливалось всё.