Григорий Павленко – Михна (страница 9)

– Не трогай.

Лина убрала руку. Встала.

Солтар сел рядом с Аррином. Молча. Через двор – южный угол. Кадим в центре. Ел. Не смотрел в их сторону.

– Он сказал, – начал Аррин. Замолчал. Мышца на скуле дёрнулась под пылью.

– Сказал, что я иду через его двор. Что Богиня учит смирению. Что надо попросить разрешения. Вслух. При всех.

Молчание.

– Я не попросил.

Лина вздохнула – через нос, бесшумно.

– А надо было, – сказала она.

Аррин повернул голову. Глаза – тёмные, блестящие. Влага на поверхности – не текла. Зрачки – большие, чёрные. Дыхание участилось.

– Надо было попросить?

– Надо было не подходить к ним одному. – Лина не отвела взгляд. – Ты ходишь через их угол каждое утро. К колодцу. Зачем? Обойди.

– Это мой лагерь тоже.

– Это ничей лагерь. Слушай. Их шестеро. У них территория, еда, инструктор записывает их как лучших. Нас – трое. Двор большой. Обойди.

Аррин посмотрел на неё. Потом – на Солтара. Потом – прямо перед собой.

– Я не буду обходить.

Лина открыла рот. Закрыла. Встала. Отряхнула колени.

– Дурак, – сказала она. Не зло. Устало.

Ушла к стене. Достала плоский камень. Начала разделывать ящерицу – быстро, привычно. Не смотрела на Аррина.

Солтар остался. Сидел рядом. Молчал. Аррин не шевелился. Прямая спина, поднятый подбородок. Пыль на лице. Красная скула.

Аррин сидел прямо, хотя мог лечь. Держал подбородок, хотя никто не смотрел. Не шёл промывать скулу, хотя вода – в двадцати шагах. Тело повреждено – не чинит. Ресурс есть – не берёт. Что-то держало его изнутри – не кости, не мышцы.

У стены – что-то мелькнуло. Солтар повернул голову. Шов между камнями – тот, что пульсировал ночью, когда он резал имена. Тонкий, как волос. Сейчас – тише. Днём всегда тише: шум детей, удары на площадке, голос жреца – всё это забивало. Но шов был. Ждал ночи.

Вечером – стена. Кинжал. Шестое имя.

Далия.

Девочка с коростой на подбородке – маленькая, из города. Упала на тренировке. Не встала. Жрец произнёс имя утром. Вспышка – короткая, тусклее, чем у Делена.

Остриё вошло в камень. Буквы – ровные, одной глубины. Руки знали. Шов под пальцами ответил – тепло, вибрация, мельком, на грани ощущения. Ночью было бы сильнее. Днём – только след.

Через двор – костёр Кадима. Шестеро вокруг. Огонь освещал лица – ровные, сытые. Длиннорукий смеялся, зажимая рот рукой. Кадим не смеялся. Глаза – на огне.

Потом – поднял. Через двор. На Солтара.

Тело не повернулось. Шея – напряжена, позвоночник ровный.

Кадим смотрел долго. Глаза сузились, зрачки – обычные, не расширены. Дыхание не участилось. Жилка на шее – ровная. Глаза двигались: на Солтара, на кинжал у его бедра, на стену с именами, обратно. Как инструктор у стены. Как жрец со свитком.

Кадим отвёл первым. Вернулся к огню. Сказал что-то одному из своих – тихо, ровно. Тот кивнул.

На стене – тень Командора. Неподвижная. Каждый вечер – одно место, один силуэт.

Между кинжалом и стеной – Лина. Через двор. Перед сном. Губы шевелились. Не молитва – ритм другой, сбивчивый, неровный. Звуки, которые не складывались в слова. Глаза закрыты. Руки обхватили колени.

Каждый вечер.

* * *

II

За стеной мир был полнее.

Двор, инструкторы, голоса, шестеро у южного угла – всё это оставалось за камнем, за тёмной горячей полосой, и впереди лежала пустыня. Песок, скалы, русла. И – то, что было под ними, в них, между ними. То, чего дети не видели.

Лина шла впереди. За стеной она двигалась иначе – шаг шире, голова выше, дыхание глубже. Однажды запрокинула лицо к небу, стояла так с закрытыми глазами, десять ударов сердца. Тряхнула головой. Пошла.

Солтар шёл за ней. Кинжал – в правой руке, лезвием вниз.

Жар начинался к полудню. Не тепло – присутствие. Воздух загустевал в двух ладонях над песком, и дети, которые охотились дальше по руслу, шатались, хватались за камни, садились. Лина вытирала лоб, щурилась. Пот стекал по вискам.

Солтар стоял в центре жара – и ему было прохладно. Не потому что тело не чувствовало. Тело чувствовало: раскалённый воздух, давление солнца на затылок, горячий песок сквозь подошвы. Но под воздухом, внутри жара – что-то другое. Дух полуденного жара дышал из-под земли, и Солтар стоял внутри его дыхания, и дыхание – не жгло. Знало его. Или не знало – просто не замечало.

Лина покосилась на него. На его сухое лицо. На рубаху без пятен пота. Ничего не сказала.

Охотились каждый день. Три часа до полудня – дольше нельзя. Лина находила, Солтар убивал. Она читала песок: борозды, петли, чёрточки. «Крупная. Сытая. След глубокий. Нора – за тем камнем. Нет, за тем.» Солтар не видел следов. Шёл, куда указывала.

Тропа вела вдоль высохшего русла. Песок здесь был другой – спрессованный, рыжий, с прожилками слюды. Когда-то здесь текла вода. Давно. Так давно, что камни на дне успели стать гладкими, а потом – снова шершавыми от песка и ветра. Но русло помнило. Солтар чувствовал ступнями: направление. Уклон, которого не видно глазом, – вода текла туда, к югу, к чему-то, чего уже нет. Русло хранило течение, как камень хранит тепло. Вода ушла. Память – осталась. Он шёл по дну мёртвой реки и чувствовал, как река тянет его за собой – слабо, едва, на самом дне ощущения.

Лина остановилась у щели между валунами. Нора. Ящеричный помёт на камне, борозды в песке.

– Крупная, – сказала Лина. – Сытая. Ждём.

Ящерица выползла через минуту. Лина кивнула.

Рука – кинжал – движение.

Дух видел конец. Ящерица замерла. Кинжал – за головой, в позвонке. Хвост дёрнулся. Всё. Но промежутка не было. Рука уже сделала. Дух ещё смотрел на ящерицу на камне. Тело опередило – на вдох, на два, на расстояние, которое нельзя измерить. Дух наблюдал за тем, что тело уже закончило.

Лина сжала кулаки – на долю секунды, пальцы побелели. Разжала. Подошла. Забрала добычу.

– Откуда ты это умеешь?

Солтар сидел на камне. Кинжал – на коленях. Кровь на лезвии темнела быстро. Серые точки поднимались от камней, тянулись ближе.

– Что?

– Ты не бьёшь. Ты гасишь. Одним движением. Каждый раз. В одно место.

Солтар посмотрел на кинжал. На кровь. На ящерицу, хвост которой замер.

– Руки знают, – сказал он.

Лина не отвела глаз. Долго. Потом присела, достала плоский камень, начала разделывать.

– Ладно, – сказала она. – Мне всё равно. Есть хочется.

Мимо, в двух шагах, – расщелина. Камни. Тень внутри – длиннее, чем может быть тень. Длиннее тела, длиннее расщелины, длиннее дня. Древняя. Терпеливая. Голодная – не едой, временем. Шевельнулась, когда Солтар прошёл мимо. Медленно, на самом дне расщелины, где свет не доставал.

Лина вздрогнула от шороха. Обернулась. Камни. Тень.

– Сколопендра? – спросила она. Камень замер в руке.

Солтар не вздрогнул. Не обернулся.

– Нет, – сказал он.

Тень замерла. Секунду – или дольше. Потом втянулась глубже в расщелину. Позвала. Камень, где она лежала, был теплее, чем вокруг. На одно дыхание.