Григорий Павленко – Михна (страница 10)

Лина вернулась к ящерице. Руки двигались сами – камень, кожа, мясо. Не смотрела на расщелину.

* * *

На двенадцатый день – чужие.

Лина с Солтаром возвращались из-за восточных скал – дальше, чем обычно, ближние норы опустели. За пазухой у Лины – две ящерицы и горсть личинок в тряпке. У Солтара – кинжал в руке. Привычка.

Трое у расщелины.

Не шестёрка Кадима – другие. Одиночки, сбившиеся от голода. Двое – ровесники Солтара. Один – старше, шире, с подбитым глазом и исцарапанными до локтей руками. Стоял впереди. Кинжал – в правой, небрежно, тупым концом к себе.

– Эй. Что несёшь?

Лина не замедлила шаг.

– Эй!

Широкий шагнул наперерез. Двое сзади сдвинулись – один левее, другой правее. Перекрыли путь.

Лина остановилась. Посмотрела на широкого – снизу вверх, на голову выше.

– Отойди, – сказала она.

Зубы – жёлтые, передний выбит.

– Делиться надо. Богиня велит.

– Богиня не велит. Сам ищи.

Широкий шагнул ближе – вплотную, грудью вперёд. Лина отступила на полшага. Спина – в камень.

– Давай по-хорошему. Половину.

Расстояние – полтора шага. Кинжал широкого – без перехвата, держит слабо, большой палец не на рукояти. Двое по бокам – кинжалы убраны. Расстояние до левого – три шага, до правого – четыре. Широкий – единственный с оружием наготове. Центр тяжести высоко. Ноги рядом. Толкнуть – упадёт.

Тело шагнуло.

Одно движение – кинжал снизу вверх, не по руке, по чужому лезвию. Искра. Рукоять вывернулась из пальцев. Второе движение – перехват запястья, разворот, рычаг. Колено в песок. Кинжал – у горла, остриё в ямке между ключицами.

Тихо.

Песок встрепенулся. Тот, кто внизу, хочет воды. Даже красной.

Двое по бокам – замерли. У одного кинжал поднят, кончик мелко дрожит. Другой – руки вдоль тела.

Широкий дышал ртом. Шумно, с присвистом. Глаза – вниз, на лезвие, потом – вверх.

Солтар смотрел на него. Тело сделало – и остановилось. Мальчик на коленях. Кинжал у горла. Жилка на шее билась быстро, видно. Зрачки – огромные, чёрные. Рот – открыт.

Убрал кинжал. Отпустил запястье. Отступил.

Широкий встал. Медленно. Потёр руку. Посмотрел на Солтара. На Лину. На своих – те уже отходили.

Ушли. Быстро, молча. Широкий – последним. Подобрал кинжал из песка. Обернулся на расстоянии, с которого лезвие не достанет. Задержался. Ушёл.

Лина стояла у камня. Пальцы – белые, прижимали ящериц под рубахой.

– Пойдём, – сказал Солтар.

Лина не двинулась. Смотрела на его руку с кинжалом. На его лицо. На руку.

– Ты бы убил?

Тело – молчало. Тело уже закончило, вернулось в покой, кинжал – у бедра, лезвием вниз, пальцы ровно. Ответ был где-то – в теле, не в духе. Тело не ответило.

Лина кивнула. Себе, не ему.

– Пойдём.

Шли молча. Песок под ногами. Ветер – сухой, несущий отголоски: обрывки чего-то, давно сказанного, от которого осталось только направление. Когда-то здесь шли другие. Песок помнил. Шаги ложились в чужие следы – под верхним слоем, глубже, где песок гуще. Много имён. Много жизней.

Стена впереди – тёмная, горячая. За ней – двор, шестеро, жрец, дыхания. Тот мир. Тише этого.

* * *

III

Змею нашла Лина.

Четырнадцатый день. Ящериц стало меньше – слишком много охотников, слишком мало нор. Дети уходили дальше, возвращались позже, приносили меньше. У ворот по утрам – толкотня, ругань, чей-то вскрик. Жрец записывал.

Лина повела на север – в русло. То самое, где река помнила. Только глубже, где стены сходились и ветер не доставал.

Дух полуденного жара здесь дышал гуще. Не в двух ладонях над землёй – от камня до камня, сплошной, плотный. Русло было его. Ему не нравились чужаки. Они тревожили воду, которой уже нет. Лина задыхалась. Солтар – нет.

– Тут, – сказала Лина.

Присела у камня – плоского, серого, раскалённого. Провела пальцем по песку. Борозда. Широкая, глубокая. Тяжелее ящерицы, длиннее. След тянулся от камня к расщелине в стене русла.

– Большая. Греется на камне днём, уходит в щель на ночь.

Щель – узкая, тёмная. Рука не пролезет.

– Ждём. Солнце высоко – ей нужно тепло. Ляжет на камень. Тогда – ты.

Сели. Лина – слева, за валуном. Солтар – справа, на открытом месте. Ждали.

Тень от стены русла укорачивалась. Камни нагревались – ладони чувствовали. Дух жара дышал ровно, медленно. Лина сидела неподвижно. Пот – на лбу, на верхней губе, на шее. Пальцы обхватили колени – крепко, до вмятин на коже. Солтар – тоже неподвижно. Пота не было.

Змея вышла, когда тень убралась с камня.

Голова – первой. Треугольная, плоская, сухая. Глаза – круглые, неподвижные. Язык мелькнул – раздвоенный, мазнул воздух. Потом из щели потянулось тело – длинное, плотное, в три пальца толщиной, с тёмными ромбами на светлой чешуе, – потянулось медленно, как вода течёт по камню, и устроилось кольцом на горячей плите, и голова легла поверх колец.

Лина поймала его взгляд. Кивнула.

Солтар встал.

Тело – шаг, кинжал, одно движение.

Змея была быстрее.

Тело отступило – раньше, чем дух увидел удар. Ноги – назад, полшага, колени – согнуты. Рефлекс. Плоть знала – за мгновение до того, как знание стало зрением. Глаза ещё видели кольца на камне. Тело уже отпрыгнуло.

Недостаточно.

Удар в левое запястье – сухой, жёсткий. Давление. Потом – жар. Огонь прошил руку до локтя. Два прокола – маленькие, аккуратные.

Кинжал вошёл. Позвонок. Чисто.

Змея дёрнулась, хлестнула хвостом по камню. Зубы разжались. Кровь выступила – капля, одна. Чёрные точки не пришли. Другой не пускал их.

И – другое.

В крови, внутри, под кожей – присутствие. Не боль. Боль – это жар, мышцы, нервы, тело. Это было глубже. Яд – живой. Яд хотел. Двигался по вене – маленький, плотный, горячий, чужой. Как дух, забравшийся в плоть через прокол. У яда была воля. Не разумная – слепая, древняя, направленная. Растворить. Сжечь. Заполнить.

Собиратель узнал.

Не яд. Не змею. Узнал – что делать с чужим внутри. Тысячи лет он брал имена – чужие жизни, чужие сути – и нёс. Он знал, как обращаться с тем, что не твоё. Как взять и направить. Как вытолкнуть.