Григорий Павленко – Михна (страница 12)

Повернул голову. Боль качнулась, ударила в висок, отступила.

Костёр. Маленький – три ветки шалашом, угли красные, почти без пламени. Над углями плоский камень. На камне – мясо. Тёмное, с обугленными краями. Жир стекал на угли, шипел, и дым шёл белый, густой.

Под углями – другое. Тепло, которое не от огня. Старое, медленное, терпеливое. Первый костёр на этом месте за долгое время – и то, что жило под землёй, просыпалось. Неохотно. Ещё не здесь, но уже слышит. Угли горели сверху. Снизу – тлело давнее, чужое, забытое тепло. Два жара: один – живой, другой – ничей.

За костром – Аррин.

На корточках. Колени острые, торчат из-под рубахи. Кинжал в правой руке – переворачивал мясо кончиком, осторожно. Не смотрел на Солтара. Смотрел на мясо. Лицо сосредоточенное, стиснутое.

Змея лежала рядом. Та самая – длинная, рябая, без головы. Половину разделали: кожа содрана, рёбра обнажены, белые, тонкие.

Правее – Лина. В трёх шагах, на боку, спиной к костру. Дышала ровно, глубоко. Рубаха на плече разорвана. Под ней – ссадина, длинная, с запёкшейся коркой. Волосы слиплись на виске.

Живая.

Солтар сел. Боль плеснула за глаза, отступила. Поднял левую руку – ту, которую змея ужалила. Повязка, грязная, потемневшая. Под ней – проколы, два, подсохшие. Никакого отёка. Рука – как была: бледная, гладкая.

Тело помнило жар. Дух помнил чужую волю.

Аррин поднял глаза. На секунду. Вернулся к мясу.

– Ешь. – Снял кусок с камня кончиком кинжала. Положил на плоский обломок породы. Протянул.

Солтар взял. Мясо обжигало пальцы – и рука дёрнулась. Сама. Пальцы разжались, кусок упал на колени. Тело знало: горячо. Дух – нет. Но пальцы разжались: быстрее, чем дух успел увидеть.

Солтар посмотрел на пальцы. Кончики покраснели. Подобрал мясо с колена. На этот раз – аккуратнее. Тело научило: горячее – медленнее.

Солтар посмотрел на ладони. Покрасневшие, в жире. Те же пальцы, что раскрывались на вспышках. Камень в висок – и пальцев бы не стало.

Ел. Медленно – челюсть болела. Мясо плохо прожаренное, местами сырое, розовое на срезе. Змея, приготовленная на углях человеком, который до этого не готовил ничего сложнее корня.

Доел. Пальцы – в жире, горячие. Не вытер. Сидел и держал руки ладонями вверх. Жир остывал на подушечках. Тепло уходило. Под углями то, другое тепло – тоже уходило: костёр догорал, и дух под ним засыпал обратно. Медленнее, чем проснулся. Неохотнее.

Аррин ел напротив. Молча. Тем же кинжалом: резал, подцеплял, отправлял в рот. На скуле – краснота. Не от Кадима – свежее. Царапина от уха к подбородку. Тонкая, от кинжала. Костяшки на руках – сбиты. Два пальца на левой распухли. Ссадины на предплечьях, три, параллельные.

Солтар смотрел. Царапина. Руки. Распухшие пальцы. Ссадины – не от камня, не от песка. От кинжала. Чужого.

Аррин перехватил взгляд. Убрал руки. Продолжил есть.

Солтар не спросил. У духа не было вопроса. Были: царапина, распухшие пальцы, параллельные ссадины. Были: змея без головы, костёр, мясо. Аррин – живой, с мясом и ранами.

Лина зашевелилась. Вздохнула длинно, со всхлипом. Повернулась на спину. Открыла глаза. Закрыла. Открыла.

– Больно, – сказала она в небо.

Потом села. Поморщилась – рука дёрнулась к плечу, к ссадине, не дотронулась. Посмотрела на костёр. На мясо. На Аррина. На Солтара.

Замерла.

– Ты.

Одно слово. Голос – хриплый, севший. Глаза – широкие, блестящие. Рот приоткрылся. Мышцы вокруг глаз расслабились. Всё лицо – другое.

– Ты сидишь.

Солтар кивнул.

Лина выдохнула – длинно, через рот. Провела ладонью по лицу. Ладонь дрожала. Убрала за спину.

– Сколько? – спросила она Аррина. Голос – ровнее. Нарочито.

– Ночь, – сказал Аррин. – День. Ещё ночь. Сейчас утро.

– Двое суток, – сказала Лина.

Аррин кивнул. Не посмотрел на неё.

Лина повернулась к Солтару. Глаза – те же, блестящие, быстрые. Но лицо уже собралось: стянутое, жёсткое.

– Есть можешь?

– Ел.

– Сколько?

– Один кусок.

Лина оглядела костёр, змею, Аррина.

– Мало, – сказала она. Встала. Ноги подогнулись – выпрямилась. Подошла к костру. Перевернула кусок на камне. – Ещё один. Потом вода.

Солтар взял второй кусок. На этот раз пальцы не разжались. Тело запомнило.

Лина ела стоя. Быстро, не жуя толком. Облизала пальцы. Посмотрела на юг – секунду, не дольше. Отвернулась.

– Он дрался, – сказала она. Кивнула на Аррина. – Пока ты лежал. Кадим послал троих. За змеёй. Аррин увидел, как они вышли за стену, и пошёл следом.

Аррин не поднял головы.

– Не отдал, – сказала Лина. Тихо. Как факт.

Аррин продолжал есть. Спина – прямая.

* * *

Шли долго. Солтар впереди – ноги знали дорогу, тело вело. За ним Лина, за Линой Аррин, со змеёй на плече, оставшейся половиной, обёрнутой в содранную кожу. Солнце – в зените, белое, тяжёлое. Воздух дрожал над камнями.

Вошли в ворота. У колодца – очередь. Солтар прошёл мимо. Лина – нет. Встала. Ждала. Набрала в две глиняные чашки. Одну протянула Аррину. Вторую – Солтару.

Солтар взял. Вода тёплая, с привкусом глины и железа. Тело пило. Кадык ходил вверх-вниз – глоток, глоток, глоток. Чашка опустела. Тело хотело ещё.

Мимо прошёл мальчик с куском лепёшки. Откусил – и что-то в горле Солтара сглотнуло. Само, без приказа. Движение чужое, непрошеное. Тело знало что-то о чужой еде.

Солтар посмотрел на горло. Потрогал. Кадык – острый, неподвижный. Сглотнул ещё раз – нарочно. Другое. Первый раз – тело. Второй – дух.

К третьей неделе палатки расползлись вдоль стены – кто выжил, занял место ближе к камню, дальше от ветра. Подстилки – серые, плоские, набитые соломой. Запах: пот, пыль, сухая трава.

На стыке стен – паутина. Там, где южная стена упиралась в храмовую, – между камнями, от выступа к выступу, от трещины к трещине. Толстая, старая, серая от пыли. Дети видели паутину. Солтар видел другое.

Нити светились. Тускло, мертвенно, холодным светом, которого не было в солнце. Узор – не случайный. Карта. Кто-то ткал – давно, дольше, чем стоят эти стены. Нити пересекались, расходились, сходились снова – и в каждом пересечении что-то записано. Не словом, не знаком. Давлением. Как камень помнит руки – паутина помнила всех, кто спал рядом. Человеческие глаза видели грязную сеть на камне. Глаза Солтара видели больше.

Паук – маленький, серый, неподвижный – сидел в центре. Не тот паук, который сплёл. Суть всех пауков: ткач, хранитель, чьё терпение старше камня. Солтар смотрел на него. Паук не двигался. Нити мерцали – еле-еле, на границе видимого. В камне – дыхание другого порядка, тихое, ровное.

Паук запомнил. Нить для Солтара ещё не сплетена. Но место – есть.

Лина бросила тюфяк к стене. Разложила змеиное мясо на камне – оставшееся, то, что Аррин принёс. Разделила.

Три куска. Неравных.

Солтару – длинный, мясистый, с хребтовой частью. Аррину – чуть меньше, с рёбрами. Себе – хвост. Тонкий, жилистый, с полоской жира.

Солтар увидел. Вчера Лина разделила ящериц – ему больше, себе меньше. Сегодня – змею. Ему – больше. Ей – меньше. Два раза.

Аррин посмотрел на свой кусок. На кусок Лины. Открыл рот.

– Не начинай, – сказала Лина. Не повернулась.

Аррин закрыл рот. Взял свой кусок. Отрезал треть и положил перед Линой. Молча.