Григорий Павленко – Михна (страница 13)

Лина опустила глаза на мясо. На Аррина. Снова на мясо.

– Идиот, – сказала она. Тихо. Взяла.

Солтар ел медленно. Змеиное мясо – холодное, жёсткое, с привкусом дыма. Жевал одной стороной – челюсть слева ещё болела. Аррин жевал напротив, прислонившись к стене. Лина – между ними, скрестив ноги, сидя на тюфяке. Ела быстро, откусывая большие куски, не разрезая.

– Нас записали, – сказала Лина с набитым ртом. – Инструктор. Вчера. «Группа Солтара, разрешённая охота, одна змея».

Аррин хмыкнул.

– Группа Солтара? – спросил он.

– Его имя первым, – сказала Лина. – Он убивал. Ты таскал. Я нашла. Порядок не мой – ихний.

Аррин посмотрел на Солтара. Солтар жевал.

– «Ихний» – это не слово, – заметил Аррин.

– Заткнись и ешь.

Помолчал.

– Евойный, – добавил Аррин тихо.

Кусок змеиной шкуры прилетел ему в лоб.

Ели. Над головой нити подрагивали – мальчик, ещё мальчик, девочка с обожжённой рукой. Паук не шевелился.

Лина доела. Облизала пальцы. Встала.

Остановилась. Левая рука Аррина – на колене. Два пальца – распухшие, синие.

– Покажи.

Аррин убрал руку.

– Покажи.

Вытянул. Лина взяла за запястье. Повернула. Указательный и средний – вдвое толще остальных. Кожа натянутая, блестящая.

– Дурак. – Тихо, сквозь зубы. – Каждый раз одно и то же.

Оторвала полоску от подола – зубами, коротким рывком. Замотала пальцы – быстро, плотно, два слоя. Аррин не дёрнулся. Завязала.

– Ещё раз полезешь – сама сломаю. – Отпустила руку. Отвернулась.

– Вода, – сказала она. – Потом руки.

Вышла. Солтар слышал: шаги по камню, скрип песка, плеск воды. Лина мыла руки. Долго. Дольше, чем нужно для того, чтобы смыть жир и кровь. Плеск, ровный, ритмичный, продолжался. Движений больше, чем требовала грязь.

Аррин кашлянул. Тихо, сухо, коротко. И пальцы Солтара сжались – в кулак, оба, мгновенно. Колено качнулось – к Аррину, полшага, прежде чем дух заметил. Дух посмотрел на кулаки. На ногу, сдвинувшуюся без приказа. Костяшки побелели. Зачем? Аррин кашлянул – и тело напряглось. Связь – невидимая.

Разжал пальцы. Медленно. Один за другим.

Аррин кашлянул снова. Пальцы не сжались. Дух ждал – и тело, пойманное за ожиданием, промолчало.

II

Она пришла вечером.

Запах – раньше глаз, раньше рук. Травы. Благовония. Что-то сладковатое, дымное, тяжёлое. Тело узнало раньше, чем дух увидел лицо: этот запах был оттуда. Из храма. Не храмовые стены, не давление того, что внизу, – а верхний слой, человеческий: курения, масло, смола. То, чем жрецы закрывали настоящее. Тело вдохнуло – и кожа на руках покрылась мелкими бугорками. Дух не знал, почему. Тело – знало: этот запах значил храм. Значил близко.

Потом – руки. Узловатые, сильные, с набухшими жилами. Руки, которые работали долго. Лицо: морщинистое, тёмное, сухое. Глаза – ясные, тёплые. Такие глаза Солтар видел у Лины, когда она смотрела на раненого Аррина: влага на поверхности, мышцы вокруг расслаблены, зрачки – широкие. Похожий узор. Другой человек.

Жрица. Белая полоса на рукаве. Ткань – выцветшая, застиранная, старше любого ребёнка в лагере.

– Солтар, – сказала она. Голос – низкий, мягкий. Не приказ. Приглашение. – Я – Самира.

Солтар смотрел.

– Я слышала тебя. В первый день, – сказала Самира. Присела рядом – медленно, с хрустом в коленях. Устроилась на камне у стены. Руки – на коленях, спокойные. – На молитве. Отец Горен читал литургию, и ты произнёс слова. Все слова. С первого раза.

Солтар ждал. Слова жрицы входили через уши и оставались.

– Дети учат молитвы неделями, – сказала Самира. – Месяцами. Путают. Переставляют. – Она наклонила голову. Глаза – те же, тёплые, ясные. Внимательные. – Ты произнёс их так, будто знал всегда.

Тишина. Ветер тронул пыль у порога. За стеной – голоса, далёкие, неразборчивые. Шаги. У дальней стены Лина повернула голову – коротко, на звук чужого голоса – и замерла.

– Откуда ты знаешь слова? – спросила Самира.

Солтар открыл рот. Тело знало ответ – горло, язык, губы помнили, как эти слова произносятся. Дух знал – иначе: молитвы были. Не выучены, не услышаны. Были – как камень есть, как вода есть. Слова лежали внутри, старше тела, старше лагеря. Часть того мира, который сжали в кость и мышцу.

– Они были, – сказал Солтар.

Самира помолчала. Потом – мягче, тише:

– На восточной стене. Имена. Шесть. Отец Горен спрашивал – кто режет камень.

Тело замерло. Ни вдоха, ни движения.

– Я, – сказал Солтар.

Самира не переспросила. Не нахмурилась. Что-то сдвинулось на лице – губы дрогнули, подбородок чуть приподнялся. Она смотрела на него – долго, не отводя глаз. Тот же узор, что у Лины: влага, расслабленные мышцы, широкие зрачки. Но Лина так смотрела на раненого. Самира – на целого.

– Были, – повторила она. Тихо, как для себя.

Потом улыбнулась. Улыбка – настоящая: морщины вокруг глаз собрались, углы рта поднялись, зубы – неровные, желтоватые. Лицо изменилось – стало мягче, круглее.

– Тебе нужно что-нибудь? – спросила Самира. – Повязку сменить. Воды. Мазь для укуса – у меня есть, с маслом.

– Нет, – сказал Солтар.

Самира кивнула. Встала – с тем же хрустом, медленно. Положила руку ему на макушку. Ладонь – тёплая, сухая, тяжёлая. Запах усилился: травы, дым, храм. Тело замерло. Этот жест, эта тяжесть руки на голове – тело знало его. Откуда? Дух не помнил. Тело – помнило. Что-то из того времени, которое тело прожило до собирателя. Давно. Чья-то рука, тёплая, на макушке. Ладонь, которая значила.

Самира убрала руку. Повернулась к выходу.

– Самира, – сказал Солтар.

Она остановилась.

– Ты пахнешь – как там, – сказал он. Кивнул в сторону храма.

Самира обернулась. Лицо – неподвижное. Потом – снова та улыбка, от которой морщины собирались и глаза сужались.

– Тридцать пять лет, – сказала она. – Въелось.

Вышла. Запах остался – ещё секунду, две. Потом – пыль, пот, сухая трава. Казарма.

Лина стояла у стены. Руки скрещены на груди. Смотрела вслед Самире.

– Жрица, – сказала она. Тон – ровный. Но рот – сжатый, узкий. – Будь с ней осторожнее.

Солтар посмотрел на Лину. На рот. На скрещённые руки.

– Они тёплые, – сказала Лина. – Все. Тёплые и добрые. А потом записывают, кто с кем дружит. Кто плачет. Кто молится. – Она отвернулась. – Мама говорила: если священник спрашивает, как дела, – он не спрашивает, как дела.

Солтар не ответил. Запах храма ещё стоял в ноздрях – глубже, чем пыль лагеря, глубже, чем пот. Тело хранило его – цепко, неохотно отпуская.

III