Григорий Павленко – Михна (страница 14)

Ночь.

Лагерь спал. Дыхание – двадцать три рта, двадцать три ритма, ни один не совпадал. Храп в дальнем конце – тяжёлый, булькающий. Бормотание – две подстилки левее. Кто-то скулил во сне – тихо, сквозь зубы.

Аррин лежал на спине. Прямой, вытянутый, руки вдоль тела. Даже во сне – прямая спина. Дыхание – ровное, глубокое, с хрипотцой в конце каждого выдоха.

Лина – на боку, лицом к Солтару. Рука под головой. Дыхание – тихое, с присвистом.

Солтар не спал. Сидел, привалившись к стене, колени к груди. Кинжал – на камне рядом, в чехле из змеиной кожи. Лина сшила днём – из содранной шкуры, грубо, кривыми стежками, но кинжал влез.

Тишина.

И в тишине – звук.

Не звук. Ниже звука. Ниже слуха. В трещине стены – выше головы, над третьим камнем – капля. Одна. Раз в сто ударов сердца – собиралась, набухала, отрывалась. Падала на камень – без плеска, без стука. Пела. Тихо, ниже, чем может взять ухо. Но Солтар – не ухом. Тем, что осталось от настоящего слуха. Капля пела – одну ноту, длинную, тёмную, как дно колодца.

И в стене напротив – ответ.

Другая капля. Другая трещина. Другая нота – выше, светлее, короче. Ответ приходил с задержкой: тридцать ударов сердца. Капля в стене пела. Капля напротив – отвечала. Между ними – разговор. Не человеческий, не духовный – водный. Разговор, который длился дольше, чем стоят стены. Дольше, чем стоит лагерь. Вода говорила с водой через камень, через трещины, через годы. Медленно. Терпеливо. Ни одна капля не торопила другую.

Солтар слушал. Мир был правильным. Дыхание детей – шум, фон. Капли – настоящее. Древнее, глубокое. Разговор, которому не мешали ни стены, ни люди, ни время. Капля – ответ. Капля – ответ. Вечно.

– Солтар.

Шёпот. Лина. Глаза – открытые, блестящие в темноте. Не спала.

– Ты не дышал, – сказала она.

Угли в жаровне у двери потрескивали. Тихо. Рыжий свет – полоской по полу. Тени – длинные, неподвижные.

– Минут пять, – сказала Лина. Шёпотом. – Может, больше. Я считала. Грудь не двигалась. Вообще.

Солтар опустил взгляд на грудь. Рубаха – серая, бесформенная. Попробовал заметить: двигается ли. Не заметил. Вдохнул – нарочно, сознательно. Воздух вошёл. Грудь поднялась. Выдохнул.

– Сейчас дышишь, – сказала Лина. – Вижу. Но до этого – нет. И позавчера – тоже. Я проверяла.

Тишина. Капля в потолке набухла, оторвалась, упала. Нота – длинная, тёмная.

– Может, яд, – сказала Лина. Тише. – Мама говорила – бывает, от яда тело по-другому работает. Ночью. Замедляется.

– Может, – сказал Солтар.

Лина смотрела. Долго. Глаза – тёмные, неподвижные. Губы – сжатые.

– Ты не такой, как все, – сказала она. Не вопрос. Не обвинение. Голос ровный, тихий.

Тишина.

– Если умрёшь, потому что забыл дышать, – я тебя убью.

Солтар не ответил. В потолке капля собиралась. В стене – тишина. Ответ запаздывал.

Лина повернулась на спину. Рука вытянулась – из-под головы, вдоль тела. Ладонь – раскрытая, пальцы расслаблены. Обкусанные ногти. Ссадина на запястье – старая, подсохшая, с тёмной коркой. Тонкая, длинная, от основания ладони к локтю. Не от кинжала – от камня. Края неровные, рваные.

Солтар смотрел на ссадину.

В потолке – капля. Пела. Та же нота.

В стене – молчание. Ответ не приходил. Тридцать ударов. Сорок. Пятьдесят.

Солтар смотрел на запястье Лины. На корку. На кожу вокруг – загорелую, в мелких белых шрамиках, в песчинках, въевшихся в поры. Пальцы – короткие, крепкие. Тёмная полоска грязи между средним и безымянным.

Капля допела. В стене – тишина. Ответа не было.

Впервые.

Капля оторвалась. Упала. Пропела – одна, без ответа. Нота повисла в тишине, ни к кому не обращённая.

Солтар повернул голову к стене. Темнота. Камень. Трещина – сухая? Влажная? Не видно. Не слышно.

Лина лежала рядом. Рука – вытянутая, ладонь раскрытая. Дышала – ровно, глубоко. Присвист – тихий, мягкий.

За стеной – храм. Силуэт на фоне звёзд. Гул – далёкий, ровный.

Солтар не встал. Не пошёл к храму.

Остался.

Смотрел на руку Лины – на ссадину, на обкусанные ногти, на полоску грязи между пальцами. На лицо – спокойное, мягкое, с тенью от ресниц на скуле. На дыхание – подъём, спад, подъём, спад.

В потолке капля собиралась. Оторвалась. Пропела – одна. Без ответа. Без ответа. Без ответа.

Капля допевала одна.

* * *

Утром жрец ударил по щиту – и не запел.

Глава 4 – Пустые палатки

I

Голосов стало меньше.

Не тише – меньше. Хор был тот же: жрец вёл, дети повторяли. Но внутри хора – дыры.

«Богиня дала нам свет – мы отвечаем верой.»

Сорок три. Вчера – сорок пять.

«Богиня дала нам боль – мы отвечаем благодарностью.»

В рядах – промежутки. В ширину ладони. В ширину тела. Никто не сдвигался, чтобы закрыть.

«Богиня дала нам друг друга – мы отвечаем жертвой.»

Солтар произносил. Губы начинали раньше жреца – на полслога, на вдох. Тело Солтара не замечало. Дух – тоже. Рот знал молитву. Изнутри, не снаружи.

«Мы – глина. Она – руки. Что слепит – то правильно.»

Под коленями – камень площадки. Под камнем – далёкий, ровный гул. Оно. Слабее, чем в храме, тише, чем ночью. Но – здесь. Как всегда.

Жрец кивнул.

* * *

– Кинжалы.

Инструктор – невысокий, жилистый, с длинным шрамом от виска до челюсти. Встал на краю площадки. Факел в держателе за его спиной – жрец отмеряет по нему время полуденной молитвы. Когда догорит до третьей отметки – на колени.

Сорок три руки потянулись к поясам. Солтар взял свой. Рукоять костяная, в мелких трещинках. Лезвие – тусклое, с царапинами.

– К губам.

Инструктор поднял кинжал. Плашмя, лезвием вверх. Коснулся губами плоской стороны.

– Ты – продолжение моей руки. Моя рука – продолжение воли Богини.

Солтар прижал лезвие к губам. Металл – холодный. Привкус железа и пыли. Произнёс.