Григорий Павленко – Михна (страница 16)
Солтар не обернулся. Закончил последнюю букву. Провёл пальцем по борозде.
– Зачем ты это делаешь? – повторил Аррин.
Тело развернулось. Само – дух не решал. Тело посчитало вопрос важным. Аррин стоял – прямая спина, подбородок поднят, складка между бровей.
– Он умер, – сказал Солтар.
– Все умерли. – Аррин кивнул на стену. – Семеро. Скоро – больше. Будешь писать всех?
– Да.
Аррин смотрел. Долго. Губы сжаты.
– Камень не поможет, – сказал он. Тише.
Солтар положил ладонь на имя. Камень – тёплый, шершавый. Семь имён. Семь борозд.
Аррин молчал. Дыхание – чуть быстрее обычного. Потом – шаг назад. Ещё один. Песок шуршал под ногами, тише, тише.
Солтар остался у стены. Семь имён под ладонью. Дух шва – еле-еле, на грани. Наверху, на стене лагеря, – тень Командора. Неподвижная.
III
На следующий день Лина стояла у пустого тюфяка.
Не Хатибова – другого. Южный угол, третий от стены. Тюфяк не убрали – не успели или забыли. Ткань – скомканная, с тёмным пятном у края. Лина наклонилась. Расправила край – медленно, двумя руками, разгладила складку. Потом – другой край. Подоткнула угол, как подтыкают одеяло.
Тюфяк пустой. Движения – лишние. Солтар видел: руки Лины делали что-то, для чего не было причины.
Лина выпрямилась. Посмотрела на юг – туда, куда смотрела всегда, когда думала, что никто не видит. Секунда. Повернулась. Пошла к костру.
* * *
Кадим пришёл к полудню.
С двоими из своих. Те – чуть позади, по бокам. Не телохранители. Просто рядом. Тени с кинжалами.
Мальчик у колодца – маленький, тощий. Обожжённые плечи, потрескавшиеся губы. Перед ним на тряпке – две ящерицы и горсть жуков, белёсых, жирных, выкопанных из-под камня.
Кадим остановился. Посмотрел на тряпку.
Не протягивал руку. Не говорил. Ждал. Лицо – спокойное, ясное. Глаза неподвижные. Двое по бокам – молча.
Мальчик поднял голову. Перевёл взгляд – с Кадима на двоих, на кинжалы у поясов, на инструктора в тени, на жреца у храмовой двери. Жрец не смотрел.
– Богиня даёт – Богиня забирает, – сказал Кадим. Тихо. Ровно. – Я – её рука.
Мальчик опустил глаза. Посмотрел на своих ящериц. На жуков. Руки на коленях – маленькие, грязные.
Взял ящерицу. Ту, что крупнее. Протянул.
Кадим взял. Кивнул. Развернулся. Ушёл. Двое – следом.
Мальчик сидел. Одна ящерица. Горсть жуков. Не плакал.
Жрец у храмовой двери повернулся. Пошёл внутрь. Дверь закрылась без звука.
* * *
Лина, Аррин, Солтар – у костра. Трое видели. Молчали.
Аррин заговорил первым. Тихо – для костра, не для двора.
– Он не просто забирает.
Лина повернулась.
– Что? – Голос быстрый, резкий.
– Смотри, – сказал Аррин. Пальцы переплетены на коленях, левая рука – в повязке. – Мог взять обе. Мог – всё. Но оставил. И слова. Слышала?
– «Богиня даёт – Богиня забирает», – процедила Лина. – Жреца наслушался.
– Нет. – Аррин покачал головой. – Не наслушался.
Лина молчала. Ногти – обкусаны, пальцы сжаты на коленях.
– Он учит их отдавать, – сказал Аррин. – Не забирает – учит. Забирал бы – ненавидели. А так – привыкают. Одну ящерицу сегодня. Две – завтра. Потом – сами понесут. И решат, что так правильно.
Тишина. Угли потрескивали.
– Ему тринадцать, – сказала Лина. Тихо.
– Да, – сказал Аррин. – Тринадцать. И знает то, чему инструкторы учат годами.
Солтар слушал. Мальчик взял ящерицу, отдал. Кадим взял, ушёл. Два действия. Аррин видел больше. Солтар – нет.
Лина повернулась к Солтару. Глаза – сухие, прямые.
– А ты? – спросила она. – Хатиб. Мальчик у колодца. Всё это. Ты что-нибудь чувствуешь?
Солтар посмотрел на неё. Глаза сужены, влага на нижнем веке, тон – выше обычного. Ноздри раздуты. Пальцы вцепились в колено, костяшки побелели. Мышцы челюсти – напряжены.
– Не знаю, – сказал он.
Лина дёрнулась. Быстро – лицо, плечи, всё тело.
– Нет, – сказала она. Тише. – Ты знаешь. Просто назвать не умеешь.
Наклонилась к огню. Сняла мясо – привычно, пальцами. Разделила. Три куска. Солтару – больший.
– Ешь.
Он взял. Откусил. Тело жевало. Дух – молчал.
Лина ела и не смотрела на него. Пальцы – те, что делили мясо, – подрагивали.
IV
Ночью кричал мальчик у северной стены. Солтар замечал его раньше – на молитвах, в первых рядах. Губы двигались раньше жреца.
Крик – высокий, тонкий, оборванный. Оттуда, где он спал с первого дня. В первую неделю кричали многие. Потом – перестали.
Он – нет.
Солтар сидел у потухшего костра. Лина – на боку, лицом к стене, рука под головой. Аррин – на спине, дыхание рваное, глубокое.
Крик повторился. Короче, глуше.
Шаги. Мягкие, почти бесшумные. Из темноты у храмовой стены – фигура. Невысокая, сгорбленная. Двигалась без факела – знала каждый камень, каждую ложбину в песке. Запах – травы и благовония. Тело Солтара узнало раньше, чем глаза: Самира. Старшая жрица. Та, что пахла как храм.
Шаги стихли. Где-то у северной стены.
Голос – тихий, мерный. Молитва. Та самая, утренняя, но медленнее, ниже. Без торжественности. Для одного.
Крик не повторился. Вместо – дыхание. Рваное, мокрое, со всхлипами. И постепенно – ровнее. Тише.