Григорий Павленко – Михна (страница 18)

Не пошла.

Аррин появился из-за стены. Шёл обычным шагом – не быстро, не медленно. Спина прямая. Подбородок – на месте, не выше, не ниже. Как будто утро у колодца случилось с кем-то другим.

Только глаза.

Солтар не сразу понял, что изменилось. Аррин сел у костра – на своё место, ноги скрещены, кинжал на коленях. Лина протянула мясо. Аррин взял. Ел. Жевал. Глотал.

Глаза смотрели на мясо, на руки, на огонь – и не видели.

Лина доела свой кусок, облизала пальцы, вытерла о песок. Посмотрела на Аррина. На Солтара. На Аррина.

– Что случилось?

Аррин резал мясо. Кинжалом – мелкие куски, одинаковые, аккуратные. Не поднял глаз.

– Ничего.

– Врёшь.

Кинжал замер. На секунду – лезвие в мясе, рука неподвижна. Потом – продолжил.

– Не твоё дело, – сказал Аррин. Ровно. Без злости.

Лина сжала зубы. Челюсть дёрнулась, желваки проступили.

Не спросила.

Посмотрела на Солтара. Быстро. Солтар не кивнул. Не качнул головой.

Она отвернулась. Подбросила ветку в костёр. Искры поднялись и погасли.

* * *

К вечеру Аррин не заговорил.

Не ел – после полудня. Не тренировался – остался у стены, когда инструктор вызвал отряды на площадку. Инструктор не окликнул.

Сидел у камня, спиной к двору. Та же осанка, тот же кинжал на коленях, неподвижные руки.

Лина подходила дважды. Первый раз – с водой. Поставила флягу рядом. Аррин не взял. Второй раз – просто села. Близко, в полушаге. Молчала. Сидела. Две минуты, три. Аррин не повернул головы. Лина встала. Ушла.

У костра – Солтар.

– Мы должны что-то сделать, – сказала Лина. Тихо. Зло. Сжатые зубы и сжатые кулаки в каждом слове. – Нельзя так. Нельзя, чтобы он просто сидел.

Лина сидела – ноги поджаты, руки на коленях, пальцы переплетены. Ногти обгрызены до мяса. Веснушки на скулах казались темнее от злости – или от света, рыжего, закатного.

– Сделать – что? – спросил Солтар.

– Не знаю. – Лина дёрнула плечом. – Что-нибудь. Поговорить. Заставить. Нельзя дать ему провалиться в это.

– В это?

– В это. – Она кивнула в сторону Аррина. На его спину, прямую, неподвижную, безупречную. – Вот в это. Когда сидишь и не ешь, и не говоришь, и думаешь что-то такое, от чего утром хуже, чем вечером.

Солтар молчал. Спина. Неподвижные руки. Фляга, к которой не притронулись.

– Он хочет быть один, – сказал Солтар.

Лина посмотрела на него. Глаза быстрые, цепкие. Но в них что-то дрогнуло.

– Это не ему решать! – прошипела она. Потом – тише: – Нельзя ему быть одному. Здесь те, кто один, – умирают.

Угли потрескивали. Закат ложился на стены – медный, тяжёлый. Тень Командора наверху – неподвижная, как каждый вечер.

– Что он сказал ему? – спросила Лина. «Он».

Солтар рассказал. Коротко: Фетха, второй сын, «покажи, как кланяются». Без оценок – у него не было оценок. Были факты: слова, тишина, спина Аррина.

Лина слушала. С каждым словом – тише. Лицо менялось: кожа натянулась на скулах, веснушки проступили ярче.

– Он знает, – сказала Лина. Почти шёпот. – Про семью. Откуда?

Солтар не ответил. Не знал.

– Он всё знает, – сказала Лина. – Про всех. – Она посмотрела через двор – на южный угол, где пятёрка сидела у своего костра, и Кадим – шестой, в центре. – Слушает. Смотрит. Запоминает. А потом – вот так.

Она подобрала камешек. Маленький, белый, округлый. Покрутила в пальцах. Сжала.

– Мы должны что-то сделать, – повторила Лина.

Камешек в её кулаке. Побелевшие костяшки. Аррин у стены – спина, кинжал, тишина.

Лина разжала кулак. Камешек лежал на ладони – белый, гладкий, с вмятиной от ногтя.

– Ладно, – сказала она. Бросила камешек в угли. – Ладно.

Встала. Пошла к Аррину.

Лина села рядом с ним – вплотную, плечо к плечу. Аррин не повернулся. Лина не заговорила. Сидела. Смотрела на стену, на храм за ней, на небо, которое меняло цвет – от медного к лиловому, от лилового к серому.

Десять минут. Или больше. Солтар не считал – следил.

Аррин не повернулся. Не заговорил. Но через какое-то время – Солтар не заметил когда – его плечо чуть сдвинулось. К Лине. На ширину пальца. Не прижался – коснулся.

Лина не шевельнулась. Сидела. Дышала. Была рядом.

Солтар отвернулся. Посмотрел на костёр. Угли дотлевали – красные, мелкие, подёрнутые серым пеплом. Не подбросил веток. Пусть.

Что-то давило под рёбрами. Он отвернулся.

Через двор – Кадим. Сидел у своего огня, лицо в отблесках. Один из пятёрки рассказывал что-то – тихо, наклонившись. Кадим слушал. Кивнул. Короткое слово – не разобрать. Тот, кто рассказывал, выпрямился. Ушёл.

Кадим поднял глаза. Через двор – на восточную стену. На Аррина с Линой, сидящих плечо к плечу.

Лицо – ничего. Спокойное, ясное.

Отвернулся. Взял флягу. Пил – медленно, заткнул, положил на место.

* * *

III

Мальчика звали Эшар.

Солтар узнал имя потом – от жреца, на вечерней молитве, из свитка, который разворачивали уже привычно, каждые два-три дня. Маленький свиток, с ладонь. Тот же голос. Имя – новое. Одно.

Утром Эшар ещё был жив.

На тренировке он был заметен – мелкий, темноволосый, с обожжёнными плечами. Три недели – а кинжал в его руке по-прежнему прыгал. Блок – мимо. Удар – коротко, без силы. Выпад – и кинжал уходит вправо, потому что кисть не держит.

Инструктор стоял в трёх шагах. Смотрел. Дощечка в руке – но не писал.

Эшар поднимался после каждого падения. Не быстро, не яростно – обречённо. Руки в песке, колени в песке, вдох, встал. Поднял кинжал. Встал в стойку – кривую, с развёрнутым локтем, которую инструктор поправлял в первый день и перестал поправлять на третий.

Его ставили в пару с сильными. Инструктор выбирал. Каждый день – новый, крупнее, быстрее. Эшар падал. Вставал. Падал. Кровь на губе, песок в волосах, кинжал в руке, которая тряслась.

После очередного падения Эшар встаёт – медленнее, чем вчера, медленнее, чем час назад. Колено – в песок, ладонь – в песок, вдох. Поднялся. Кинжал – перед собой. Лезвие дрожало.