Григорий Павленко – Михна (страница 7)

Солтар присел у входа. Ладонь на камне. Камень – тёплый, сухой, гладкий от ветра и лап.

– Я гоню, – сказала девочка. – Ты ловишь. Кинжалом. Сможешь?

Она обошла камень, нашла второй вход – дыра с кулак – и сунула палку. Зашуршала. Затрещала. Ящерица рванулась к свету.

Кинжал вошёл за головой. Чисто. Рука – быстрее, чем дух успел увидеть. Тело ящерицы дёрнулось, хвост бил по песку – раз, два, три – и затих.

Девочка выглянула из-за камня.

– Быстрый, – сказала она. Ровно.

Достала из-за пазухи плоский камень с острым краем. Разделала – ловко, привычно, срезая кожу полосами. Руки в крови. Кровь – горячая, яркая на сером песке. Серые точки закружились – мелкие, беззвучные. Всегда там, где кровь.

Девочка вытерла руки о песок. Долго – дольше, чем требовала кровь. Каждый палец, между ними, под ногтями. Песок. Ещё песок.

– В Тареме так рыбу чистят, – сказала она, не поднимая головы. – Та же рыба. Только в песке.

Нашла сухую колючку, расщепила, сложила пирамидкой. Достала два камня из кармана – кремень. Высекла искру. Вторую. Третью. Колючка занялась – неохотно, с дымом, с едким запахом.

Мясо шипело на камне, темнея, сворачиваясь по краям. Дым – сладковатый, жирный.

– Меня зовут Лина, – сказала девочка. Не спросила его имени.

Сняла мясо с камня. Разделила. Две трети – ему. Треть – себе.

– Ешь.

– Нет.

– Ешь.

Солтар взял. Откусил. Тело приняло.

Лина ела свою треть – быстро, облизывая пальцы. Глаза прикрыты. Потом – открылись. Цепкие. Она смотрела на двор – откуда пришёл запах дыма, туда пришли взгляды.

Трое. Крупные, с кинжалами. Двадцать шагов.

Лина доела. Вытерла руки о рубаху. Убрала кремень. Встала.

– Завтра опять пойдём. Рано. До того, как эти проснутся.

«Эти» – кивок в сторону тройки. Солтар посмотрел на них. Самый крупный поймал его взгляд. Широкое лицо, тяжёлая челюсть. Глаза – сузившиеся, неподвижные.

Солтар не отвёл взгляд.

Крупный мальчик встал. Подошёл – не быстро. Остановился в трёх шагах.

– Тебя записали первым. На молитве. – Голос негромкий. Ровный. – Жрец писал долго.

Солтар молчал.

Крупный мальчик смотрел. Пять ударов сердца. Глаза – на Солтаре, на кинжале, на Лине. Кивнул. Развернулся. Ушёл к своим. Сказал что-то – тихо, коротко. Те кивнули.

Лина смотрела.

– Ты странный, – сказала она.

* * *

V

К концу недели лагерь перестал быть толпой.

Дети разделились – не по росту, не по возрасту. По еде. Те, кто умел добывать, стали центрами. Те, кто не умел, – спутниками, прилипалами. Кто не стал ни тем, ни другим – был один. Одиночки умирали.

Не все – от голода.

Мальчик с укусом змеи – ночью, во сне, со вздувшейся синей рукой. Воздух стал тоньше. Вспышка – слабее, чем у Делена. Короче. Невидимая стена между Солтаром и именем – толще, чем в первую ночь. Или каналы у́же. Руки дёрнулись, пальцы раскрылись – и опали. Кинжал. Камень. Буквы.

Другой мальчик – на тренировке. Парный бой, кинжалы без чехлов. Лезвие скользнуло под рёбра. Инструктор записал. Велел вынести. Тренировка продолжилась. Вспышка – быстрая, рваная. Имя – не успел. Вспышка и тишина.

Кинжал. Камень. Буквы.

Шестого Солтар видел сам.

Утро. Молитва закончилась, солнце ещё не добралось до середины двора. Мальчик – маленький, тощий, с красными пятнами на щеках – стоял у южных ворот. Смотрел на пустыню.

Жрец у ворот поднял голову.

Мальчик пошёл. Не побежал – пошёл. Ровным шагом, босиком, в песок. Кинжал остался на земле. Жрец не окликнул. Не поднялся.

У арки мальчик замедлился – на шаг, на полшага. То, что жило в арке, коснулось его плеча. Что-то взяло. Что-то дало. Мальчик пошёл дальше. Ровнее.

Двадцать шагов. Пятьдесят. Фигурка уменьшалась. Серая рубаха на жёлтом песке, босые ноги. Не оглядывался. Марево дрожало за ним, съедая контуры. Горизонт – тонкая линия, за которой пустыня касалась неба. Мальчик шёл к ней. Или она – к нему.

Солтар стоял у ворот. Смотрел. Рядом – ещё кто-то. Дети. Тени.

Жрец развернул свиток. Нашёл имя. Переписал в другой.

– Богиня указала ему другой путь, – сказал жрец.

Мальчик шёл. И на границе зрения – на самом краю, где марево съедало воздух – что-то шло рядом с ним. Длинное, тонкое, без тени. Не провожало – просто шло. В том же направлении, с той же скоростью. Мальчик не видел. Мальчик – тень. Тени не видят.

Солтар отвернулся.

* * *

Вечера у стены.

Делен. Рахим. Мерра. Касс. Нессим.

Пять имён к концу недели. Буквы – одного размера, одной глубины. Руки выбирали. Имена приходили от жреца – утром, перед молитвой. Перечислял ровным голосом, без паузы. Дети стояли на коленях. Некоторые шевелили губами – повторяя.

Вихрастый мальчик – тот, что передразнивал – уже не передразнивал.

Четвёртая ночь. Кричал во сне – не слова, звук, высокий, тонкий. Ударил кулаком по песку. Крик перешёл в хрип – задушенный, с всхлипами.

Жрец появился из темноты. Не тот, что считал – другой, старше, с тихим лицом. Опустился на колено. Рука – на лоб. Широкая сухая ладонь на мокрой коже.

Мальчик дёрнулся – и затих. Жрец шептал. Молитву, ту самую, но медленнее, мягче. Богиня дала нам боль – мы отвечаем благодарностью. Дыхание мальчика – рваное, потом ровнее. Глаза закрылись.

Те, что были вокруг – не дети, не тени, настоящие – разошлись в стороны. Тихо. Слишком тихо для них. Они не любили тишину.

Жрец убрал руку. Не сразу. Постоял. Ушёл.

Утром мальчик молился. Стоял ровно, губы шевелились, голос старательный. Сбивался на третьей строке, начинал заново. Не подмигивал. Не надувал щёки. Глаза – серьёзные, припухшие.

Прикосновение. Голос. Тишина. Потом – другой мальчик. Без вихров, без смеха.

* * *

Еду начали отнимать на пятый день.

Мальчик – худой, длиннорукий – возвращался из-за ворот. В руке – ящерица, мелкая, тощая. Нёс, прижав к груди. Шёл быстро, голову вниз.

Крупный мальчик – тот, с тяжёлой челюстью – шагнул наперерез. Протянул руку ладонью вверх. Не сказал ничего.

Длиннорукий остановился. Прижал ящерицу крепче. Посмотрел на руку. На лицо. На двоих по бокам.