Григорий Павленко – Из глубины (страница 18)

— Допрашивал выжившего полковника.

— С Соммы.

— С той Соммы, сэр Джон. С двадцатого оттуда возвращается один из ста.

Холл затянулся трубкой. Выдохнул вверх, к газовому рожку.

— С третьего ноября. По направлению Военного министерства — нам давали выживших на предмет дешифровки их писем домой. Из дивизий, из которых удалось кого-то вывезти. Логика: если в голове по-прежнему работает грамота — значит, человек в состоянии передавать или принимать. Прайс допрашивал полковника — фамилию я не назову, ему ещё жить. Полковник пробыл в восемнадцатой восточной дивизии последнюю неделю октября. В резерве, как он сам говорит. В резерве. В пяти-семи милях от того края, откуда... — Холл остановился. Подыскал слово и не нашёл. — ...откуда не возвращаются.

Джеллико ждал.

— Полковник до края не дошёл. Эти пять-семь миль его и спасли. Вышел сам — и вывел с собой четверых из тех, кто был ближе. Из четверых один — сам себе выколол глаза; двое — молчат со второго дня; четвёртый — говорит, но словно бы забыл английскую речь.

— А полковник?

— Полковник говорит. Медленно. Отвечает по существу. Ест. Пьёт. Два раза в неделю пишет жене. Хардкастл читает. Письма обычные: спрашивает о детях, о погоде, о собаке. Попросил привезти собаку. Привезли. Он узнал; она узнала его. Он погладил. Хардкастл отметил: реакция в норме.

— Тогда в чём...

— В том, сэр Джон, что если слушать его дольше часа подряд, то через неделю начинаешь рисовать. — Холл положил ладонь на крышку стола. — Это не его вина. И, насколько я могу сказать, не его действие. Но это передаётся.

Пауза.

— У Прайса — сорок семь листов, — продолжил Холл ровно. — У Кросса до Нетли нашли девятнадцать. У Фосетта, в ящике стола, после смерти — шестьдесят один. Каждый из них работал с одним и тем же человеком, или с двумя из похожей дивизии. Общего между ними — только работа. Они были моими сильнейшими, сэр Джон. Это существенно.

Холл замолчал.

Джеллико смотрел туда, где лежал лист.

Встал. Он собирался сказать «благодарю за предупреждение», но на язык вышло другое:

— Пришлите мне рапорт Хардкастла к вечеру.

Холл смотрел на него без моргания две секунды.

— Рапорт Хардкастла — по Прайсу?

— По полковнику.

Пауза. Тик Холла вернулся — два моргания подряд, третье, четвёртое.

— Сэр Джон.

— Да, Реджинальд.

— Не надо.

— Пришлите.

Холл закрыл глаза, открыл.

— Пришлю.

Джеллико повернулся к двери. Холл не встал провожать.

— Сэр Джон.

— Да.

— Не читайте дольше двадцати минут. Хотя — через бумагу передаётся ли, никто не знает.

— Хорошо.

Джеллико вышел.

В первой комнате Room 40 никто по-прежнему не поднял головы. Наушники, перья, редкое шуршание бумаги. Часовой у двери, выходящей во внутренний двор, козырнул. Джеллико положил ладонь на холодную медь ручки и задержал её на удар — вдох, выдох, короче обычного. Двадцать минут. В голове они уже легли отдельно — как срок. Отпустил ручку. Вышел во двор, прошёл по скользкому от тумана камню мимо фонаря, у которого вчера вечером пять минут стоял Прайс, — и, не оглянувшись на фонарь, отправился обратно в свой кабинет.

* * *

На Уайтхолле туман стоял плотнее, чем во дворе Рипли. Видимость — не больше четырёх кабельтовых, до размытого серого пятна, которое к полудню осядет мокрым воздухом, к вечеру — смогом с угольного дыма, к ночи — жёлтой стеной, через которую пахнет Темзой. Справа через дорогу сквозь туман проступал силуэт Хорс-Гардс — тяжёлый, без линий. Слева, через квартал, — Военное министерство. Газовый фонарь у ограды ещё горел, хотя дневной свет его обошёл; фонарь казался жёлтым и бесполезным.

Прохожих на тротуаре было мало. Восемь утра уже миновало, первая волна клерков прошла; вторая, к девяти, ещё не подтянулась. До Даунинг-стрит двести ярдов пешком, до Кабинета — два часа. Времени хватало на то, чтобы идти медленно.

Джеллико пошёл.

Утренняя ампула отходила — не сразу и не целиком, но уступала место той узкой боли в левой стороне груди, которая к ноябрю возвращалась всегда — к сырому туману, к этой плотности воздуха. Он остановился у края ограды через полквартала — не потому что устал, а потому что пуля в это время должна была напомнить о себе, и он не спорил. Подождал, пока дыхание выровнялось. Пошёл дальше.

Со стороны Трафальгара, из тумана, послышались шаги.

Сначала — как ритм, не как звук. Не один человек и не двое. Группа, идущая в ногу, но не совсем, с перебоем — кто-то оступается, кто-то догоняет полшага, — но ритм устойчивый, удерживаемый кем-то из середины. Шаги приближались. Лондонский обычный звук — извозчик, велосипедист, рассыльный — в этот момент заглушило, и остались только они. Шаги.

Джеллико остановился.

Из тумана, ниже по тротуару, выступил один силуэт. Медленно: туман раздавался на три шага перед идущим, потом смыкался. Мужчина в шинели, без фуражки. Что-то белое на лице. Прошёл ещё два шага — оказался на таком расстоянии, что можно было разобрать: бинт через глаза, аккуратно замотанный, с узлом на темени. Правая рука вытянута чуть вперёд — не ищет, а держится: правая кисть лежит плашмя на чужом плече, невидимом ещё в тумане.

Джеллико сделал полшага назад, к ограде.

Из тумана выступил второй. Рядом с первым, чуть правее, в том же ровном шаге. В шинели. Без фуражки. В бинтах. Правая рука на плече, левая — у бедра.

За ними — третий. Четвёртый. Пятый.

Ряд.

Колонна двигалась по всей ширине тротуара. Шесть человек в ряду; за первым рядом — второй; за вторым — третий; сзади, в плотном тумане, — ещё, не видно сколько. Сбоку, от мостовой, шёл санитар в белой повязке с красным крестом, одна рука на трости, другая у плеча крайнего. Никто в колонне не говорил. Только шаги — тяжёлые, мокрые, неровные: второй ряд чуть сбивался с ритма первого, на два ряда ниже выравнивалось, — и короткое дыхание сотни лёгких.

Джеллико начал считать. Привычка. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок.

Голова колонны поравнялась с ним. Санитар с правого края — тот, что шёл между солдатами и Джеллико, — оглянулся на шинель, опознал адмиральский галун, коснулся козырька, прошёл.

И тут крайний в ряду, который шёл справа от санитара, оступился о выступ камня, на полшага качнулся в сторону Джеллико и правым локтем задел его шинель ниже плеча.

Прикосновение было короткое, бездыханное. Рукав принял локоть. Локоть отпрянул. Санитар рядом придержал солдата за плечо, поставил в ряд; солдат выровнялся, не повернув лица, не замедлив шаг.

И тут дошёл запах.

Йод. Мокрая шерсть — шинель, не просушенная на берегу, с морской солью, впитавшейся в ткань до подкладки после Булони и Дувра. И поверх йода и шерсти, очень слабо — не крови, не пота, не табака, — что-то такое, чего Джеллико не мог назвать: как старое одеяло, в котором два месяца болел человек; как запах пустого зернохранилища в августе. Органический, но уже не живой.

Запах повис на полсекунды в холодном воздухе, потом ушёл.

Джеллико смотрел на солдата, задевшего его плечо. Смотрел в лицо, которое сейчас проходило мимо, в полуметре, не оборачиваясь.

Это было лицо, которое он, должно быть, видел когда-то. Форма головы, линия челюсти, подбородок, короткий нос под нижним краем бинта. Должно было быть знакомое. Джеллико потянул из памяти — из той картотеки, куда за двадцать три года службы складывались лица с «Виктории», с Средиземноморской, с Бэйцана, с Ютланда, — и не нашёл.

Не нашёл пустоты, от которой память говорит: «ты видел, но не помнишь имени». Такой пустоты не нашёл. Нашёл другое — ровное место, где должно было быть лицо, но лица не было. Ни забытого, ни запомненного. Просто — не было.

На долю секунды из-под ровного места мелькнул мичман Уэстон — утонувший 22 июня 1893 года в одной каюте с Джеллико у ливанского берега, — но Уэстон мелькнул коротко и не сел. Уэстона здесь быть не могло. Уэстон лежал в полутора сотнях морских саженей у Триполи, в ста ярдах от того места, где «Victoria» легла на левый борт.

Солдат прошёл.

Джеллико смотрел в его спину. Мысль пришла Холловым голосом:

«Сомма. Выколол себе глаза.»

Второй ряд миновал. Третий. Четвёртый. Пятый.

Не считал. Уже.

В груди удар пропустил такт. Короткий, сильный. Обычно полторы секунды до следующего вдоха, сегодня три, может четыре. Джеллико положил правую руку на правый борт шинели; ладонь нашла во внутреннем кармане письмо Гвен — сложенное, под ним — вшитый в подкладку список Ютланда. Ладонь легла поверх письма и не снялась. Выдохнул. Дождался. Вдохнул.