Григорий Павленко – Из глубины (страница 17)

Встал.

— К Холлу — сейчас, не в два.

— Я предупрежу его.

— Не надо, Чарльз. Я сам.

* * *

Room 40 занимала четыре комнаты на нижнем этаже Рипли-билдинга, за пронумерованной дверью без таблички, с часовым в шинели без знаков отличия. Часовой отдал честь, не подняв глаз. Джеллико прошёл.

В первой комнате — восемь столов. За ними, в основном, — молодые люди в штатском, по виду кембриджские лингвисты; трое сидели в наушниках, остальные писали. При появлении адмирала никто не встал. Это было правило, введённое Холлом с первого дня: Room 40 работает без смены ритма для любого гостя, включая Первого Лорда и короля. Кто-то из сидящих кивнул, не глядя.

За первой комнатой — короткий коридор с двумя дверьми. Дверь Холла — справа, без таблички. Джеллико постучал один раз. Услышал ровное «Входите».

Холл сидел за столом спиной к сейфу, в твидовом пиджаке, без мундира. Лицо бледное, чисто выбрит. Правое веко моргало чаще левого — три моргания в минуту сверх нормы, может четыре; Джеллико поймал ритм через пять секунд. Небольшой тик, не болезнь.

На столе лежал один лист. Ничего больше: ни папок, ни чернильницы, ни пепельницы. Чернильница стояла на нижней полке книжного шкафа, не на столе. Это тоже было правило: Холл не оставлял на столе ничего, что лежало бы там дольше часа. Пахло трубочным табаком — тёмным, английским, крепким, тем самым, которого в Лондоне в ноябре уже не было в лавках, но который Холл получал через отдельный канал, — и чёрным чаем.

— Сэр Джон, — Холл встал, кивнул. — Я ждал в два.

— Сигнал Шеера.

— А. — Холл сел. Веко моргнуло дважды подряд. — Тогда понятно. Присядьте.

Джеллико сел на второй стул, прямо напротив.

— Мэдден был у меня в три, — сказал Холл. — По пеленгу — группа. Двадцать с лишним тяжёлых. Плюс гражданские. Позывной Шеера — в первой линии. Текст — не складывается. Рвётся в эфире, как всё с востока с двадцатого октября.

— Я слышал.

— Я отправил к ключу всех, кого смог. К вечеру либо сложим, либо бросим.

— К ночи субботы они будут — у Хамбера.

— Да.

Пауза. Холл посмотрел на единственный лист на своём столе. Не притронулся.

Из ящика достал трубку — бриаровую, потемневшую снизу, прокуренную до цвета дублёной кожи. Из жестяной коробочки натрамбовал табак большим пальцем, медленно, не глядя, так, как делают сорок раз в день. Чиркнул спичкой о коробок; спичка дала ровное пламя, без пляски. Поднёс. Втянул один раз, второй — пока тяга не пошла. Выдохнул вбок от стола, в угол комнаты. Коробок со спичками положил рядом с трубкой, не в ящик.

Комната наполнилась тем же тёмным, английским, крепким, что пахло от двери.

— Сэр Джон, я вас позвал не из-за Шеера. Шеера я доложил бы в два и в трёх строках.

— Знаю.

Холл поднял глаза. Веко моргнуло раз — долго, почти закрылось.

— Сэр?

— Вы писали «не телефоном» не ради Шеера, Реджинальд.

— Нет, сэр Джон.

Холл закрыл глаза на две секунды. Тик остановился. Открыл.

— Я потерял офицера вчера вечером.

Джеллико ждал.

— Лейтенант Прайс. Герберт Прайс. Двадцать девять лет. Кембриджский дешифровщик, в Room 40 с пятнадцатого года. Лучшие показатели по частотному анализу среди младших. Женат, одна дочь трёх лет.

— Он...

— Он жив. Прайс жив, сэр Джон. Но со вчерашнего вечера — не в Адмиралтействе.

— Уехал?

— Пришёл вчера в половине пятого. Пешком от Паддингтона — я выяснил по дежурным запискам охраны. Положил мне на стул у двери ключ от своего сейфа. Вышел молча. Я заметил ключ не сразу — минут пять. Послал за Прайсом. Его догнали у фонаря на углу Молла; он стоял там неподвижно пять минут. Потом пошёл дальше. Домой он не дошёл. Сегодня утром я получил телеграмму из Рочестера. Его нашёл железнодорожник на путях. Живой. Сидит у семафора. Не говорит.

— Рочестер.

— Сел в первый поезд. Сейчас его везёт в Нетли Хардкастл — главврач поехал за ним лично.

Пауза. Холл положил руки на край стола ладонями вниз — широкие, с короткими пальцами, с одним серебряным перстнем на левом мизинце.

— Это третий, сэр Джон.

— Третий?

— Третий с двадцатого октября.

Джеллико смотрел на его руки.

— Первый — капитан Фосетт. Аналитик немецких частот. После двадцатого я посадил его за стол с одним из первых, кого вывезли с того берега. Работал шесть дней. Ушёл в отпуск двадцать шестого. Застрелился у себя в Кенте тридцатого. Записки не оставил. Два дня лежал, прежде чем нашли: жена была у родителей. Служебная версия — переутомление.

— Я читал.

— Вы читали служебную. Моя — другая. Второй — лейтенант Кросс, Ричард Кросс, двадцать шесть. Второго ноября. Не умер. Лежит в Нетли пятый день. Не говорит. Хардкастл пишет мне раз в неделю одной строкой: «без перемен».

— И третий — Прайс.

— Да. Из Нетли пока ничего — Хардкастл напишет к вечеру.

Холл подвинул по столу свой единственный лист. Лист лёг перед Джеллико. На нём не было текста. На нём был рисунок.

Джеллико посмотрел.

Рисунок был карандашный, наскоро, без подписи и без штриховки. Грани фигуры, которая могла бы быть домом, или шкафом, или коробкой, — встречались не там, где должны были встречаться; одна уходила за другую под углом, от которого...

Джеллико понял, что отвёл взгляд.

— Что это?

— Прайс. Он нарисовал. Позавчера, на полях расшифровки. Я нашёл случайно.

— Что это, Реджинальд? — повторил Джеллико, неосознанно стараясь не смотреть в сторону рисунка.

— Я не знаю, как это назвать, сэр Джон. Знаю только, что оно есть.

Пауза.

— Только один?

— Нет, сэр Джон. Это один из сорока семи.

— Когда он начал?

— Я полагаю, на днях. Может, раньше. На краях документов, в пепельнице, на конвертах. Я собрал вчера в его столе, после того как его не стало у нас, сорок семь таких. На разных листах. Все — разновидности одного.

— За сколько?

— За трое суток. Пятнадцать в день.

Холл забрал лист со стола, положил в папку, папку — в сейф, сейф закрыл одним поворотом ключа.

— Что делал Прайс до этого? — спросил Джеллико.