Григорий Павленко – Из глубины (страница 19)

Колонна шла. Хвост её вышел из тумана ещё через минуту — последний санитар шёл за ним, бинокль у груди, рука в белой перчатке на плече крайнего. Санитар не посмотрел на Джеллико. Прошёл.

Шаги уходили на юг — к Парламенту, к Милбанку — и через минуту растворились в общем лондонском гуле. Где-то дальше, у Парламентской площади, колокол пробил половину часа; звук пришёл сверху, сквозь туман, будто не с башни, а из облака.

Джеллико стоял у ограды.

Туман стоял, как стоял. В десяти шагах впереди горел газовый фонарь — жёлтый, тот же, что десять минут назад. По мостовой прошёл извозчик; колёса прошуршали по мокрому камню, пропали. Где-то вдалеке, со стороны Трафальгара, ударили копыта — конный эскорт, может, смена у Хорс-Гардс. От тротуара шёл тот особый холод, который идёт только в Лондоне в ноябре: не холод воздуха, а холод, отдаваемый вверх каждой каменной плитой, пропитавшейся сыростью за ночь.

Джеллико стоял.

Через минуту, может две, он убрал руку с правого борта. Поправил воротник. Пошёл дальше на юг, в сторону Даунинг-стрит.

* * *

В кабинет Джеллико вернулся в начале шестого. Лондонский туман за день не сошёл, только стал плотнее на тех улицах, где зажглись дежурные лампы; на Уайтхолле у окон Адмиралтейства уже горели зелёные газовые рожки, и свет, попадая в туман, шёл не рассеянным сиянием, а короткими конусами, упирающимися в мокрый камень.

Он снял шинель. Вынул из внутреннего кармана, прежде чем повесить, письмо Гвен. Шинель — на крючок. Письмо — в руку.

К камину. Поправил угли кочергой, подложил один. Угольный паёк в Лондоне с конца октября урезали до шести фунтов в день на очаг для гражданских; в Адмиралтействе до лимита пока не дошли, но уголь уже считали. Джеллико видел цифры в записке Хэнки на прошлой неделе.

Сел за стол. Снял пенсне, протёр платком, надел.

На столе, как он оставил утром, лежали синяя папка Мэддена и жёлтая — повседневная. Поверх них, за день, пока он был на Даунинг-стрит, появилась новая: серая, с сургучной печатью и пометкой «Королевский Морской госпиталь Нетли». Хардкастл прислал. Успел к вечеру.

Джеллико посмотрел на конверт. Не открыл. Сдвинул его под жёлтую папку, так, чтобы угол торчал, и он не забыл.

Перед собой положил письмо Гвен. Вскрыл ещё утром, в столовой, ножом; теперь развернул.

Три страницы. Округлый школьный почерк, с чуть длинноватыми петлями у «g» и «y». Чернила её — шоколадные, «Паркер», которыми она писала с девятисотого года. Бумага домашняя, с синей тенью на верхнем крае, с запахом лаванды, которую она из года в год клала в ящик письменного стола. Запах доходил слабо — через ноябрь, через Лондон, через семьдесят миль от Титчфилд-Филдса.

«Джон, дорогой мой,

на этой неделе снова холодно. Я не хочу тебе писать о погоде, но о ней пишется, потому что она у нас у всех. Вчера утром в детской замёрзли чернила в чернильнице; миссис Пэрриш затопила дополнительный камин, и я согласилась, хотя мы договорились экономить.

Бетти лежит третий день. Жар небольшой, врач назвал лёгкой простудой. Она спрашивает два раза в день, когда приедет папа, и я говорю, что скоро. Не знаю, что ещё говорить. Мы читаем вслух «Швейцарского Робинзона»; она засыпает на странице, где они находят корабль. Я дочитываю главу молча и сижу ещё. Когда ты дома, ты читаешь эту главу лучше: у тебя выходит мужской голос отца, и Бетти всегда слушает его внимательнее, чем мой.

У Миртл выпал молочный зуб — нижний, левый. Она его спрятала в спичечный коробок с надписью "Папа". Передам, когда приедешь. Нора — чёлка отросла после той неудачи с ножницами; она снова красивая.

Прюденс научилась говорить "Титчфилд". Она долго называла его "Титшбр", и мы с мисс Тамар думали, что это навсегда; на прошлой неделе она вдруг сказала правильно и целый день ходила и повторяла. Будь осторожен, когда будешь с ней говорить по телефону, — она ждёт, чтобы ты её проверил. Если не спросишь, не обидится, но будет жаль.

В саду ничего не растёт. Я оставила капусту, миссис Пэрриш сказала, до Рождества можно будет срезать. Остального — нет. В сарае мыши. Кот один, старый; миссис Пэрриш говорит, нужно второго. Напишу в Фэрхем.

Констанс пишет, что Чарльз в Лондоне с тобой. Поцелуй его от меня, если увидишь. О Бетти я написала Констанс, не тебе. Знаю, у тебя Кабинет, не хочу добавлять тебе забот.

Миссис Келли не заходила — приходила миссис Митчел, за бельём. У нас всё в порядке. У Джейн Митчел сын в Четвёртом Гемпширском, пришёл в отпуск за два дня до того, как я это пишу; ходит хорошо, только левую руку держит чуть согнутую — пуля вошла в локоть и осталась. Джейн готовит ему всё, что он любит, и он ест мало. Джейн плачет ночью, когда он спит, — она мне сама сказала, ничего от меня не скрывала.

Я не приеду в Лондон на выходные, хотя миссис Пэрриш сказала, что дети прожили бы без меня два дня. Я не поеду — без меня Бетти не уснёт. Если можешь — приезжай. Но ты не можешь, я знаю. Не мучайся.

Твоя Гвен.

4 ноября».

В самом низу третьей страницы, после «Гвен» и после даты, она ещё что-то приписала — карандашом, не чернилами, мельче обычного почерка, в угол:

«Забыла. Гвенни третий день не даёт гасить лампу на ночь. Говорит — с октября темно. Не браню. Оставляю.»

И всё.

Джеллико прочёл эту строчку. Прочёл ещё раз. Сложил письмо пополам.

Положил на стол, справа, рядом с пером.

В камине уголь прогорал ровно, без треска. Часы над камином показывали без четверти семь. На Уайтхолле за окном проехал второй за вечер извозчик; колёса прошуршали по мокрому камню, пропали. В кабинете было тепло.

Джеллико долго сидел.

Потом придвинул чернильницу.

* * *

Он писал не быстро, но без остановок.

«Гвен,

получил сегодня утром. Прочёл в кабинете вечером — в столовой читать тебя не выходит, ты в эту комнату не ходишь ни в одно время года.

Бетти целую. Передай: папа читает "Швейцарских Робинзонов" медленнее, чем ты, зато громче. Ту главу, где корабль, — обещаю дочитать, когда приеду.

Миртл — зуб береги. Привезу коробок получше, с бумажной наклейкой.

Норе: короткая ей шла и до ножниц. Пусть не боится.

Прюденс — запомнил. Спрошу про Титчфилд. Не ошибусь.

Про сына Джейн — передай ей: спрашивал.

В Лондон не приезжай. Приеду сам, когда смогу; сроков не ставлю.

Лампу Гвенни — пусть горит.

— Д.»

Джеллико промокнул лист промокашкой. Положил перо на держатель. Сложил письмо пополам, ещё раз пополам. Из левого ящика взял чистый конверт. Надписал крупно, ровным почерком, каким надписывал с девятисотого года:

«Миссис Дж. Р. Джеллико,

Титчфилд-Филдс,

Хэмпшир.»

Заклеил клапан языком, провёл пальцем по краю, плотно. Встал, отнёс конверт к медному подносу у двери — на нём уже лежали одна телеграмма и служебный пакет, ждали утренней почты. Адъютант заберёт в восемь.

Вернулся к столу. Сел.

Газовую лампу с зелёным абажуром не погасил. Подкрутил пламя на четверть ниже — зелёный круг сузился до размеров блюдца. Камин дотлевал; кочергу он не стал брать.

Часы над камином пробили семь.

В кабинете было тепло. В камине — только красная нить в угле, без треска. За окном на Уайтхолле туман стоял так же, как он стоял в пять и в четыре. По мостовой кто-то прошёл — шаги упали коротким ритмом, пропали.

Джеллико сидел.

Жёлтая папка лежала на столе, как он её оставил. Угол серого конверта от Хардкастла торчал из-под неё, с ровно обрезанным краем.

Он его не достал.

Пока — нет.

\\\*

В дверь постучали — не Эллиот. Эллиот стучал дважды коротко; этот — один удар, средней силы, с ожиданием. Флаг-лейтенант Фотерингем, ночной дежурный.

— Войдите.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить плечо, и закрылась за вошедшим так же ровно. Фотерингем остановился у края стола, держа два листа в правой руке плашмя, не сгибая.

— Сэр Джон. Из Room 40. Холл просил передать сразу. И — сводка с «Centaur», через Хэрвич, пришла десять минут назад.

Положил оба листа на жёлтую папку, поверх.