Григорий Павленко – Искра (страница 6)

Второе остановилось. Третье. Мелкие замерли – все разом, как по команде, и одно уронило корыто с щебнем, и грохот раскатился по камню, и после грохота – тишина.

Абсолютная.

Десятки пар глаз – оранжевых, жёлтых, тусклых, ярких – смотрели на неё. Стена взглядов, от которой хотелось стать меньше, чем она и так была. Хотелось провалиться в этот горячий камень и исчезнуть. Хотелось, чтобы это оказался сон – из тех дурацких снов, где стоишь голой посреди рынка и все смотрят.

Иша не двинулась.

Тяжёлый толчок в спину – между лопаток, сильный, как пинок – бросил её на два шага вперёд. Иша споткнулась, взмахнула руками. Удержалась. Обернулась.

Амбар стоял за ней. Огромный, невозмутимый, с выражением оранжевых глаз, которое она уже знала: ну? чего встала? Толкнул головой в спину. Вперёд.

– Хорошо… – прошептала Иша. – Хорошо…

Шаг. Ещё шаг. Чудовища по сторонам расступались – молча, медленно, как вода перед камнем. Она шла по коридору из чужих тел, и от них несло жаром, и каждое было больше неё в пять, в десять раз, и ни одно не тронуло. Мелкие прижались к стенам и смотрели снизу – круглыми глазами, перебирая пальцами. Одно чихнуло. Иша вздрогнула так, что прикусила язык.

Амбар шёл за ней – нет, не за ней. Рядом. Как конвой. Или как хозяин, который ведёт гостя по дому: сюда, пожалуйста, не обращайте внимания на беспорядок.

* * *

Цитадель внутри была больше, чем снаружи. Или казалась больше – коридоры уходили вглубь, разветвлялись, и Иша быстро потеряла счёт поворотам. Амбар знал, куда идти: толкал мордой – влево, прямо, через двор, заваленный каменными обломками, мимо ямы, из которой поднимался пар, пахнущий горячим железом. Один раз Иша замешкалась у прохода, за которым что-то гудело – низко, мощно, как гудит горн в кузнице, только кузница была бы размером с деревню, – и Амбар перегородил ей путь грудью. Не туда.

– Понятно, – сказала Иша.

Она разговаривала с ним, потому что молчать было невыносимо. Молчание в этом месте было слишком полным, слишком чужим – как будто камень впитывал звуки и не отдавал. Её голос звучал тонко и нелепо между каменных стен, из которых сочился жар, – но хотя бы звучал. Мать бы сказала: болтаешь – значит, не так страшно. Мать бы ошиблась.

– Ты мог бы предупредить, – сказала она, когда Амбар толкнул её мордой в третий раз, так что она налетела на камень и ободрала локоть. – Что ты несёшь меня, как кот несёт мышь. Хозяину. У тебя есть хозяин?

Амбар пыхнул. Не ответ. Но и не отрицание.

Коридор кончился. Потолок – тоже.

Иша шагнула – и пространство распахнулось. Вместо каменного свода над головой – небо. Красное, тяжёлое, низкое, так близко, что казалось – давит. После тесноты коридоров слишком много воздуха разом, и на мгновение перехватило дыхание.

Двор. Открытый, окружённый стенами, без крыши. Камень здесь был другой: не оплавленный – отшлифованный, гладкий, тёмный, и в нём отражалось небо мутными красными бликами.

В центре двора стоял стол. Нет – не стол. Валун, плоский, обработанный, с расстеленной на нём кожей. На коже – линии, пятна, отметки. Карта. Иша не видела карт – только в отцовских книгах, схематичные, с подписями, которые расплывались от времени. Эта была другой: выжженная в кожу, с линиями, которые ещё тлели красным по краям, будто её только что нарисовали.

Над картой стоял кто-то.

Не существо. Не чудовище. Кто-то, у кого были руки – две, как у человека, – и они лежали на карте, и пальцы упирались в кожу, и кожа вокруг пальцев темнела от жара.

Он стоял спиной.

Первое, что увидела Иша, – рост. Он был огромен. Не как существа – не настолько, – но больше любого человека, которого она видела. Бассам считался высоким в деревне, Тарик-мясник – широким. Этот был и тем, и другим, и чем-то ещё, от чего хотелось отступить. Не потому что страшно – хотя страшно тоже, – а потому что пропорции были неправильными. Слишком. Слишком широкие плечи, слишком длинные руки, и всё это – не нескладное, а точное, как точен нож, который кто-то долго правил.

Кожа – тёмная, тёмная настолько, что казалась чёрной, пока красное небо не высветило линии. Трещины. Они шли по предплечьям, по шее – тонкие, ветвящиеся, как трещины в глине после засухи. Только глина не светилась. А эти – чуть-чуть, еле заметно, – мерцали изнутри. Красноватым. Тёплым.

Как на рисунке. В отцовской книге. Фигура в огне, с линиями на теле, как в остывающей лаве.

Амбар издал звук – короткий, низкий, вибрирующий. Не рык. Доклад.

Он обернулся.

Лицо – нечеловеческое. И человеческое. Одновременно, и от этого хуже, чем если бы было одно из двух. Те же трещины, от скул к вискам, от подбородка к горлу. Челюсть – тяжёлая, квадратная. Нос – сломанный, не один раз. И глаза.

Жёлтые.

Яркие, как янтарь на солнце, как мёд, как – нет. Не мёд. Жёлтые, как то, что остаётся, когда из глаз убирают всё человеческое и заливают огнём. Они нашли её – и остановились.

Он удивился.

Иша видела удивление – она росла среди людей, она знала, как это выглядит: брови вверх, губы приоткрываются, тело замирает на полвдохе. Он сделал всё это. Нечеловеческое лицо с нечеловеческими трещинами выдало абсолютно человеческое «что?» – и этот контраст был таким странным, таким неожиданным, что Иша забыла про страх. На секунду. Может, на две.

Он смотрел на неё. Потом – на Амбара. Потом – снова на неё. Воздух вокруг него дрожал, густой, горячий, – и Иша чувствовала жар отсюда, с десяти шагов, как чувствуют костёр, к которому подсели слишком близко. Только костёр был неподвижным, и высоким, и смотрел на неё жёлтыми глазами.

Тишина длилась три удара сердца. Или тридцать. Иша не считала – считать мешала кровь, которая стучала в ушах так громко, что заглушала всё.

– Зачем ты здесь?

Голос. Низкий, глубокий, с вибрацией, которая прошла через камень под ногами и отозвалась в коленях. Не громкий. Не злой. Но тяжёлый, как тяжелы камни, которые носили его чудовища. Слова – на её языке, правильные, без акцента, и это было, пожалуй, страннее всего.

Иша открыла рот. Мысли, которых хватало на дорогу, на цитадель, на все эти коридоры, – кончились. Все. Разом. В голове было пусто и гулко, как в колодце, который вычерпали до дна.

Она сказала первое, что было правдой.

– Посмотреть.

Пауза. Жёлтые глаза не мигнули.

– На что?

– На всё.

Его рука сдвинулась на карте – мелкое, машинальное движение, пальцы сжались и разжались. Иша заметила: руки большие, тёмные, в тех же трещинах-линиях, и – мозоли? На подушечках пальцев, на ладони, жёсткие, бугристые. Не боевые. Рабочие. Руки человека, который долго держал что-то тяжёлое. Молот. Или рукоять.

Он посмотрел на Амбара. Долго. Потом на неё. Потом – снова на него, и что-то промелькнуло в жёлтых глазах, что-то быстрое, что Иша не успела поймать.

– Он тебя привёл, – сказал он. Не вопрос.

– Он за мной шёл от дороги. – Иша сглотнула. Горло пересохло, и голос звучал хрипло, чужо. – С ночи.

Молчание. Амбар переступил лапами – тяжело, гулко – и ткнулся мордой Ише в бок. Она покачнулась, удержалась. Не убрал морду. Стоял, вжавшись в неё, и урчал – тихо, глубоко, так, что у Иши завибрировали рёбра.

Он смотрел на это.

– Он так ни к кому не привязывался.

Пауза. Длинная. Иша видела, как он перевёл взгляд на Амбара – и в этом взгляде было что-то, что она не ожидала. Не злость. Не раздражение. Что-то, похожее на растерянность, – но растерянность на этом лице выглядела так, будто её туда положили по ошибке.

– Вообще ни к кому.

Амбар пыхнул. Два коротких облачка горячего воздуха вырвались из ноздрей и растаяли в красном свете.

Иша стояла – маленькая, пыльная, с ободранным локтем и пустой флягой, – и смотрела на того, кого отец нарисовал в книге. Он не был похож на рисунок. Рисунок был мёртвый, плоский, чернильный. Этот был – живой. Жар шёл от него волнами, воздух плыл, и трещины на коже пульсировали в ритме, который она не сразу узнала.

Пульс. У него был пульс. Конечно, был – он же стоял, двигался, говорил. Но Иша почему-то не ожидала. Почему-то казалось, что такие, как он, не имеют пульса. Что они – как камень, из которого построена эта цитадель. А он – пульсировал. Светился. Дышал.

И был удивлён.

Тем, что она пришла.

* * *

– Утром я провожу тебя на дорогу.

Он сказал это так, как говорят о погоде, – ровно, без нажима, как факт. Утром будет светло. Утром она уйдёт. Одно и то же.

– Хорошо… – сказала Иша.

Она не собиралась уходить утром. Она не знала этого наверняка – не словами, не мыслью. Но тело знало. Тело, которое прошло два дня по выжженной дороге, чтобы посмотреть, – не развернётся через ночь. Ещё не всё увидела.

Он отвернулся к карте. Иша стояла, и Амбар стоял рядом, и никто не говорил ей, куда идти. Она посмотрела по сторонам. Стены двора. Красное небо. Чудовища, которые снова начали двигаться – медленно, с оглядкой.

Иша отошла к дальней стене – подальше от карты, от чудовищ, от жёлтых глаз, которые не обернулись, – села на горячий камень, прислонилась спиной к стене, и всё навалилось сразу: локоть саднил, фляга была пуста, колени наконец перестали дрожать – не от спокойствия, а потому что тело устало бояться.

Амбар лежал посреди двора – голова на передних лапах, оранжевые глаза закрыты. Далеко от неё.

Иша подтянула колени к груди, как на крыше амбара, два дня и целую жизнь назад. Воздух пах раскалённым железом и чем-то живым – не зверем, не человеком, чем-то между. Красное небо медленно ворочалось над двором, и тени от стен лежали не там, где должны.