Григорий Павленко – Искра (страница 5)
Но оно было правдой.
* * *
Утро пришло серое, тёплое и неправильное.
Иша проснулась – и это само по себе было удивительно, потому что она не помнила, как уснула. Лежала на боку, щекой на земле, и земля была тёплая. Не как летом нагретая солнцем – теплее. Как печная лежанка через час после того, как огонь прогорел.
Она села – тело болело везде: спина, шея, бёдра, – а нож лежал рядом, выпавший из пальцев во сне.
Существо сидело в пятидесяти шагах. Там, где ночью была плоская бурая земля, под ним чернело пятно – выжженный круг, от которого поднимался лёгкий пар. Оранжевые глаза были закрыты.
Иша подобрала нож, сумку, флягу. Встала. Поморщилась – колени ныли, будто она вчера полдня таскала камни. Посмотрела на юг, где небо краснело даже сейчас, даже утром, – и пошла.
Через сто шагов она обернулась.
Существо стояло. Смотрело на неё.
Иша пошла дальше. Быстрее.
Через двести шагов обернулась снова. Существо было в пятидесяти шагах за ней. Она не слышала, как оно двигалось. Ни шага, ни шороха. Штука размером с амбар – и ни звука. Это было неправильно. Это было очень неправильно. Так не бывает.
Иша остановилась. Существо остановилось.
Она сделала шаг влево. Существо не двинулось. Сделала шаг вправо. Ничего. Пошла вперёд – и, не оборачиваясь, через минуту услышала… нет, не услышала. Почувствовала: лёгкая вибрация в земле, ритмичная, мягкая.
Оно шло за ней.
– Нет, – сказала Иша вслух, и собственный голос показался тонким и нелепым посреди пустой дороги. – Нет-нет-нет. Я не буду тебя кормить. Я даже себя кормить толком не умею.
Существо остановилось. Пыхнуло – из ноздрей вырвались два коротких облачка горячего воздуха, которые на мгновение затуманили пространство между ними. Потом село. Тяжело, окончательно – как валун, который скатился с холма и лёг.
– Вот так, – Иша подняла палец. – Сидеть.
Она развернулась и пошла.
Через двести шагов оглянулась. Оно было рядом – пятьдесят шагов, сидело и смотрело, – когда успело? Она не чувствовала вибрации, не слышала ничего. Просто – раз, и оно здесь.
– Ты издеваешься, – сказала Иша.
Существо склонило голову. Тот же жест, что ночью. Ишу это почему-то разозлило – или рассмешило, она не была уверена. Девчонка с ножом, с сумкой, в которой полфляги воды и кусок чёрствого хлеба, и за ней по выжженной равнине тащится амбар на лапах. Как бродячий кот. Только этот кот мог раздавить её, не заметив. Нури бы умер от зависти.
Амбар. Иша фыркнула. Ну а что – похож. Четыре стены, крыша, внутри непонятно что, и занимает полдвора. Амбар.
– Ладно, – сказала она через сотню шагов, когда обернулась в четвёртый раз и обнаружила Амбара всё в тех же пятидесяти шагах. – Ладно. Иди. Но если ты меня сожрёшь во сне – я буду очень, очень зла.
Амбар пыхнул.
Иша пошла дальше. И впервые за утро посмотрела не назад – а вокруг.
Земля менялась. Вчера – бурая, пыльная, мёртвая после пожаров. Сегодня сквозь пепельную корку пробивалась трава. Не обычная – слишком яркая, слишком зелёная, такой зелени не бывает даже весной, когда всё только проснулось. Цвет был… неприличный. Как будто кто-то рассказал этой траве, какой бывает зелень, но перестарался с описанием.
Камни под ногами были тёплые. Не горячие – тёплые, как чужая ладонь. Иша присела, потрогала один. Гладкий, нагретый изнутри. Она приложила ладонь – и отдёрнула, не от боли, а от странности: камень пульсировал. Медленно. Ровно. Как пульс в запястье.
Воздух дрожал. Она знала эту дрожь – видела такую летом, над раскалёнными полями. Но сейчас было утро, и солнце стояло бледное, затянутое красноватой дымкой. Жар шёл не сверху. Снизу. Из земли, из камней, из самой дороги.
Иша обернулась – и увидела. Там, где ступал Амбар, земля чернела. Не обугливалась – скорее темнела, как темнеет мокрая ткань. А потом – не сразу, через десяток шагов, когда Иша уже почти отвела взгляд – из этих тёмных следов лезло. Зелёное, яркое, наглое. Ростки – тонкие, как иглы, но упрямые. Прямо из черноты.
Огонь, после которого растёт.
Иша остановилась. Посмотрела на Амбара. Посмотрела на его следы, на зелень, на пепел, через который она пробивалась.
– Что ты такое? – спросила она тихо.
Амбар не ответил. Но и не пыхнул. Просто стоял – огромный, чужой, непонятный, с глазами цвета раскалённой меди – и ждал, пока она пойдёт дальше.
Иша пошла.
На юге небо горело красным – ярче, чем вчера, ярче, чем час назад. Жар усиливался с каждой сотней шагов, воздух густел, и Иша расстегнула ворот, закатала рукава. Пот высыхал, не успев выступить.
А потом она увидела.
На горизонте – там, где вчера была только линия и красное небо – стояла цитадель. Чёрная. Огромная. Башни упирались в красноту, и красное небо над ней было гуще всего – тёмное, медленно ворочающееся, как закат, который забыл закончиться.
Вчера её не было. Иша была уверена – смотрела на юг, запоминала линию горизонта, плоскую и пустую. А сейчас – вот. Стоит. Как будто стояла всегда.
Иша сглотнула. Горло было сухое, и слюна не помогла.
За спиной – ровное, глубокое урчание. Амбар смотрел туда же, куда и она. На цитадель. На красное небо. Глаза горели ярче, чем утром.
Тёплый ветер с юга принёс запах – камень, раскалённый металл, и что-то ещё. Что-то живое. Как запах земли перед грозой, только горячий, сухой, обещающий не дождь.
Иша стояла на тёплой дороге, маленькая, с ножом в сумке и пустеющей флягой, и смотрела на то, чего вчера не существовало.
* * *
Вблизи цитадель оказалась хуже.
Издали она выглядела просто огромной – чёрная масса, башни, стены. Можно было решить, что это крепость. Странная, но крепость. Вблизи – нет. Вблизи стало понятно, что строили не люди, и строили не для людей, и понятие «строили» тоже, наверное, не подходило. Камень не был уложен – он был сплавлен. Швы между блоками шли не ровно, а волнами, застывшими потёками, как будто породу плавили и лили, как бронзу в форму. Только формой была скала.
Углы были неправильные. Не кривые – именно неправильные. Иша не разбиралась в строительстве, но тело знало, где должен быть угол стены, а где – нет. Здесь – не там. Арки начинались слишком низко и уходили слишком высоко, и их пропорции давили на что-то в затылке, на что-то древнее, чем слова, – на то чувство, которое говорит
Жар шёл от камня. Не сверху, не от неба – изнутри, из самих стен, из кладки. Иша подошла ближе – десять шагов от ворот – и волна горячего воздуха ударила в лицо. Кожа натянулась. Губы пересохли мгновенно.
Ворота – если это были ворота – стояли открытыми. Проём был шириной в четыре телеги и высотой – Иша задрала голову – в три дома. Не закрывался: ни створок, ни решётки, ни даже пазов в камне. Просто дыра в стене, чёрная, из которой несло жаром и чем-то, что она уловила не носом – кожей. Движение. Тяжёлое, множественное, ритмичное.
Внутри работали.
Она разглядела не сразу. Глаза привыкали к темноте – не полной, нет. Внутри горело: тусклое красноватое свечение шло от стен, от пола, от трещин в камне, и в этом свечении двигались тени. Огромные. Первое, что она увидела, – спину. Бугристую, покрытую чем-то вроде панциря. Существо тащило на плече каменную глыбу, прижав её одной рукой, как мать прижимает ребёнка. Глыба была размером с Ишу. Существо несло её без усилия.
За ним – другое, поменьше, но всё равно втрое выше неё. Два – нет, три – существа поменьше крутились между ногами больших: мелкие, сутулые, быстрые, с тонкими руками и тусклыми глазами. Тащили щебень в каменных корытах, перебирая лапами с паучьей торопливостью. Одно споткнулось, рассыпало щебень, заверещало – тонко, на одной ноте, – и принялось сгребать.
А дальше, у дальней стены, что-то мерцало. Не светило – мерцало, как марево над дорогой в самый жаркий день. Воздух стекленел и плыл, и внутри этого плывущего воздуха угадывалась форма – то ли фигура, то ли просто сгусток жара. Иша моргнула. Форма исчезла. Появилась правее. Исчезла снова.
Муравейник. Только муравьи размером с дом, и муравейник из оплавленного камня, и вместо земляной кучи у забора – цитадель под красным небом, которого вчера не было.
Иша стояла у входа. Ноги не двигались, и на этот раз – не от той храброй глупости, которая заставляла стоять на месте. Просто колени. Колени дрожали так, что идти было физически невозможно. Мелкая, стыдная дрожь, от которой зубы стучали, и Иша стиснула их, чтобы не слышать, как стучат.
Любопытство было сильнее.
Оно всегда было сильнее. Это была её главная проблема – или главное достоинство, отец никогда не определился. Колени говорили: нет. Живот говорил: нет. Каждая жилка под кожей говорила: развернись, беги, спрячься, ты маленькая, ты хрупкая, ты сломаешься. А что-то в груди – тупое, упрямое, голодное – говорило: но ведь интересно же.
Иша шагнула.
Камень под ногой был горячий – через подошву, через кожу, до кости. Второй шаг. Третий. Она перешла порог, и внутри стало тише – стены гасили ветер – и громче – звуки работы навалились: скрежет камня по камню, шарканье когтей, низкий утробный гул, от которого вибрировали зубы.
Ближайшее существо остановилось.
Повернуло голову – медленно, тяжело, как поворачивает голову бык, когда видит что-то, чего раньше на его пастбище не было. Оранжевые глаза нашли её. Мигнули.