Григорий Павленко – Искра (страница 7)
В темноте под веками всплыл рисунок из отцовской книги – фигура в огне, трещины, свет. А рядом – мелким почерком с наклоном влево:
Проснулась от жара.
Не того, который шёл от камня, – другого, близкого, живого. Амбар лежал в двух шагах. Она не слышала, как он подошёл. Штука размером с амбар – и ни звука. Как на дороге.
Не касался. Просто лёг между ней и двором, между ней и всем остальным. Бок поднимался и опускался, медленно, тяжело. Урчание – тихое, на грани слышимости – шло через камень.
Иша не отодвинулась.
Где-то внизу, в глубине цитадели, мелкое чудовище заверещало. Другое ответило. Скрежет камня. Стук.
Работа продолжалась.
Глава 4 – Муравейник
Она не ушла.
Малхар стоял у выхода из нижнего коридора, и утренний воздух – холодный, с привкусом инея, какого в этом мире ещё не было до его цитадели – ударил в лицо. Он пришёл проводить. Он сказал: утром. Утро наступило. Он сделает то, что сказал.
Её не было во дворе, где она уснула вчера. Вмятина в земле осталась – маленькая, неглубокая, рядом с выжженным кругом дарагх. Он нашёл её по звуку.
Смех.
Тонкий, негромкий, с хрипотцой – она мало пила вчера, горло пересохло. Звук шёл от восточной стены, оттуда, где кхаш кормились. Малхар пошёл на звук, и с каждым шагом что-то внутри – не злость, не тревога, что-то без названия – затягивалось туже.
Она сидела на обломке стены – том самом, который он вчера отбраковал: трещина в основании, не выдержит нагрузку. Ноги свесила, болтала ими. Мешок лежал рядом – открытый, тощий, из него торчал край книги. Вокруг неё, на площадке перед кормовой ямой, завтракали кхаш.
Семеро. Нет, восемь – Сутт сидел в стороне, привалившись к стене, и грыз кусок кварца, зажав его между передними лапами. Остальные копошились у ямы: совали морды в расколотую породу, хрустели, чавкали, толкались. Один – мелкий, с рваным хвостом, из партии позапрошлого мира – вытащил кусок и тут же уронил, и другой подхватил, и первый заверещал, и началась возня, от которой полетела каменная крошка.
Она смотрела на это. С тем выражением, с каким смотрят на щенков, дерущихся из-за кости.
Её дарагх лежал рядом – на боку, вытянув передние лапы, голова на её коленях. Огромная, бугристая, в полтора раза шире её бёдер. Весила – Малхар знал точно – как шесть мешков руды. Ноги у неё должны были онеметь. Или сломаться.
Она чесала ему за ухом.
– Амбар, хватит давить, – пробормотала она, пытаясь сдвинуть его голову с колен.
Она дала ему имя.
Малхар остановился в десяти шагах. Камень под его босыми ступнями был холодным – ночью он уходил вниз, в нижние ярусы, и цитадель остывала без него. Сейчас тепло возвращалось. Не от него – от утра, от дарагх, которые начинали просыпаться за стеной, от кхаш, жующих руду.
– Я сказал – утром.
Она подняла голову. Не вздрогнула. Он заметил это – и поймал себя на этом. Вчера она вздрагивала от каждого звука. Сегодня – нет.
– Сейчас утро. – Она указала на кхаш. – Я смотрю, как они едят. Потом уйду.
Малхар не ответил. Стоял, смотрел. Кхаш продолжали возиться, не обращая на него внимания. Один подкатил кусок руды к её ноге – не подарок, скорее всего просто уронил, – и она подобрала, повертела в пальцах. Бурый, с прожилками меди. Тяжёлый для её руки.
– Вот этот маленький, – она кивнула на Сутта, – он что, ест камни?
– Это не камни. Это руда.
Пауза.
– И он не маленький. Три сотни лет.
Она посмотрела на Сутта. Сутт посмотрел на неё – тусклыми, круглыми глазами, не переставая жевать. Кварц хрустел в его зубах, как сухарь.
– Триста, – повторила она. Не испуганно. Задумчиво, как будто примеряла число к этому сутулому, хромому существу, и число не садилось.
Амбар приоткрыл один глаз – оранжевый, яркий – и закрыл. Не собирался вставать. Голова на её коленях. Лапы вытянуты. Урчание – ровное, глубокое, от которого мелкие камешки вокруг подрагивали.
Малхар развернулся и пошёл к западной стене. Контрфорс. Третья опора. Вчера заплавил, но нужно проверить шов.
За спиной она сказала что-то кхаш – он не расслышал. Один из них заверещал в ответ.
Камень под его ладонью нагрелся.
* * *
Он проверил шов. Проверил вторую опору – мелкая трещина вдоль грани, некритичная. Обошёл западную стену по гребню, нашёл просадку в кладке у южного угла. Выжег, заплавил – привычное движение: ладонь на камень, жар из центра груди вниз по руке, красная полоса вдоль шва, запах горелого кварца, тишина. Спустился к воротам – Рохан и двое молодых дарагх перетаскивали каменные блоки с разваленной насыпи. Малхар указал, куда класть. Рохан кивнул, поволок блок, упираясь правой рукой, которая по-прежнему плохо гнулась.
Работа. Камень, жар, расчёт. Привычное. Правильное.
Он увидел её снова через два часа, с южной башни.
Она стояла у водосборника – каменной чаши в северном дворе, куда стекала влага со стен. Вода там была горячей, почти кипяток. Она поняла это не сразу: присела, протянула руку, отдёрнула. Потрясла пальцами. Подула. Попробовала другой рукой, осторожнее – опустила кончики пальцев, подержала. Отняла. Нахмурилась.
Амбар стоял за ней. Не рядом – в трёх шагах, у стены, втиснувшись между двумя каменными выступами, так что бок скрежетал по кладке. Смотрел. Хвост – тяжёлый, бронированный, длиной в два человеческих роста – медленно качался из стороны в сторону.
Она обернулась к нему и сказала что-то. Амбар склонил голову. Она сказала ещё. Показала на воду. Амбар подошёл, опустил морду в чашу и пил – долго, шумно, так что горячая вода плескала на камень и шипела. Когда поднял голову, с морды текло. Она засмеялась.
Малхар отвернулся. Посмотрел на юг – красное небо стояло ровное, неподвижное. Тьма не двигалась. Пока.
Когда он посмотрел снова – через минуту, может через пять, он не считал, – она была уже в другом месте. Шла вдоль внутренней стены, проводя ладонью по камню. Пальцы скользили по швам, по застывшим потёкам, задерживались на трещинах. Она щупала его цитадель, как слепой щупает лицо – внимательно, без спешки, пытаясь понять форму на ощупь.
Один из дарагх – старый, из первых партий, без имени в памяти Малхара, потому что этот никогда не был человеком, которого он знал – остановился, когда она прошла рядом. Повернул голову. Она сказала ему что-то – он видел, как шевельнулись губы. Дарагх не ответил. Стоял, смотрел. Она прошла мимо, и дарагх проводил её взглядом, и потом вернулся к работе. Но медленнее. Малхар заметил.
Позже – у оружейного навеса, там, где лежали заготовки для клинков, ещё не законченные. Трогала сталь. Рука маленькая, пальцы тонкие – на фоне рукоятей, сделанных под хват дарагх, её ладонь выглядела как детская. Она подняла одну заготовку, не удержала – тяжёлая, соскользнула, грохнула о камень. Отскочила, тряхнула кистью. Подняла снова. Двумя руками. Провела пальцем вдоль лезвия, не по острию – по плоскости, от рукояти к острию и обратно. Как проводят по дереву, проверяя, гладко ли обстругано.
Малхар опустил взгляд на свои руки. Большие, тёмные, с трещинами вдоль костяшек. Руки, которые ковали эти заготовки – на рассвете, пока цитадель спала, пока жар горна был только его. Он перевёл взгляд на неё. Снова на руки.
Кхаш пробежал по двору – один из мелких, безымянный, из последней партии. Остановился у её ног, понюхал сапог. Чихнул. Побежал дальше. Она проводила его взглядом и улыбнулась – кому? Никому. Себе. Или двору, или утру, или всему этому месту, в котором не было ничего для улыбок.
А она нашла.
Он не помнил, когда в последний раз наблюдал за кем-то так. Не с расчётом – куда идёт, опасен ли, сколько шагов до стены. Без тревоги. Без цели. Просто – смотрел, как она двигается по его цитадели, маленькая, тёплая, ненужная, и трогает всё, до чего дотягиваются руки. Муравей в муравейнике. Не тот муравей – другой, чужой, из другого гнезда, и его должны были съесть, но не съели, и он ходит по чужим тоннелям и щупает стены.
Камень под его ладонями потеплел. Он убрал руки. Положил за спину.
* * *
Вечер пришёл красным – как все вечера здесь, с тех пор как он поднял цитадель. Небо на юге стояло тяжёлое, багровое, и отблески ложились на камень мутными пятнами. На севере темнело раньше – длинные тени от стен уходили в долину, как пальцы.
Малхар сидел на северной стене. Того же места, где вчера ночью. Камень под ним ещё хранил его тепло – въевшееся, глубокое, от вчерашних часов неподвижности. Внизу дарагх заканчивали дневную работу: стаскивали инструменты, ложились. Двое молодых – те, что утром таскали блоки с Роханом – толкались у ворот, лениво, сонно. Один зевнул – огромная пасть, клыки, из горла вырвалось облачко пара. Второй толкнул его плечом.
Шаги за спиной.
Лёгкие. Человеческие. Он услышал их задолго до того, как она появилась, – камень передавал вибрацию, и её шаги были другими. Не тяжёлые, как у дарагх. Не когтистые, как у кхаш. Мягкие. Осторожные. Неровные – здесь, на гребне стены, камень лежал грубо, ступеньки были рассчитаны под его шаг, не под её.
Она вышла из-за выступа и остановилась.
В руке – кусок хлеба. Серый, подсохший, с чёрной коркой. Из её мешка. Она протянула его Малхару.
– Хочешь?
Малхар посмотрел на хлеб. Потом на неё. Потом снова на хлеб. Маленький – последний, скорее всего. Она шла два дня с тощим мешком, и вот отдаёт последнее тому, кто в десять раз больше.