Григорий Павленко – Искра (страница 8)

– Я не ем.

Она моргнула.

– Хлеб?

– Вообще.

Пауза. Она не отдёрнула руку с хлебом – держала, вытянутую, как будто ждала, что он передумает. Потом медленно опустила.

– Совсем?

– Совсем.

Она села. Не рядом – в пяти шагах, на краю стены, свесив ноги наружу. Долина внизу серела в сумерках. Далёкая линия хребта ещё ловила красный свет. Она откусила хлеб и жевала медленно – голодная, растягивала. Крошки падали вниз, в пустоту, и ветер подхватывал их на лету.

– А они?

Он понял, о ком. Кивнул вниз, на двор, где кхаш сбивались в клубки на ночь.

– Руду. Камень. Иногда – огонь.

– Огонь?

– Они из огня. – Он помолчал. Слово за слово – больше, чем говорил кому-то за последние сто лет. – Мы все из огня.

Она жевала. Смотрела на него – быстро, коротко, исподлобья, как смотрят на зверя, которого не хотят спугнуть. Только он был не зверь. И спугнуть его было нельзя.

– А ты? Ты тоже из огня?

Странный вопрос. Он стоял перед ней – огромный, с трещинами, в которых тлел свет, с кожей темнее ночного камня. Ответ был очевиден.

– Да.

– Но ты не такой, как они.

Не вопрос. Утверждение. Она смотрела на дарагх внизу, потом на него, и он видел, как она сравнивает – его руки, их лапы; его лицо, их морды; его глаза, их глаза. Ищет отличие. Находит.

– Нет. Не такой.

– Почему?

Малхар сжал челюсть. Ответ был длинным – длиннее, чем он мог дать. Длиннее, чем она могла вместить. Перековка. Ранги. Амал-аш – не дарагх, не кхаш, не иррадан. Штучная работа. Другой процесс, другая цена.

– Долго объяснять.

Она кивнула. Не обиделась. Не настаивала. Откусила ещё.

– Ты давно здесь?

– Цитадель стоит четвёртый день.

– Нет. – Она проглотила кусок. – В этом мире.

Малхар не ответил сразу. Вопрос был простой. Ответ – тоже. Но что-то в её голосе – не вопросительное «сколько», а спокойное «расскажи» – задело край того, что он держал закрытым.

– Недолго.

– А до этого?

– Другой мир. Другая цитадель.

– А до того?

– Ещё один.

Она подтянула колени. Хлеб доела – крошки стряхнула с ладони, и ветер подхватил их, унёс в темнеющую долину.

– Сколько?

– Миров?

Кивнула.

Малхар посмотрел на юг. Красное небо – тяжёлое, низкое. Привычное. Он видел такое сорок три раза. Нет – сорок четыре, считая этот.

– Много.

Она ждала. Не торопила. Просто сидела, и ветер шевелил её волосы – тёмные, спутанные, пыльные после двух дней дороги, – и красный свет ложился на её лицо, и она была маленькой, и тёплой, и очень настоящей на фоне его стены, его камня, его красного неба.

– Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами. Просто. Как будто вопрос не стоил объяснения.

– Интересно.

Малхар промолчал. Слово осталось висеть в воздухе между ними – короткое, лёгкое, ничего не значащее и значащее всё. Его не спрашивали. Ему докладывали. Ему приказывали. Ему отвечали. Его – не спрашивали. Давно. Так давно, что он не помнил когда, а он помнил всё.

Внизу один из дарагх поднял голову и посмотрел на них – на двоих на стене, на огромного и маленькую. Посмотрел долго. Лёг обратно.

– Тебе пора, – сказал Малхар. Негромко. Не приказ – факт. – Темнеет. Дорога на север безопасна до первого перевала.

– Я знаю.

Она не встала. Сидела, обхватив колени, маленькая на краю его стены, и смотрела на долину. Ветер нёс запах снега с северных склонов – чистый, тонкий, не похожий ни на что в цитадели. Он чувствовал этот запах иначе, чем она, – не носом, а кожей, как чувствуют перепад жара. Холод. Чужой холод, который приходил с севера и рассеивался в десяти шагах от его стен.

– Ещё один вопрос. Потом пойду.

Он ждал.

– Те, кто внизу. – Она кивнула на двор. – Ты их знаешь? По именам?

Камень под его ладонью дрогнул. Не от жара – от давления. Он сжал пальцы, разжал. Контроль.

– Каждого.

Тишина. Она смотрела на него – не в глаза, ниже, на его руки, лежащие на камне. На трещины, в которых свет едва просвечивал. Потом кивнула. Не удивлённо – как будто ответ подтвердил что-то, что она уже знала. Как будто она спрашивала не для себя – для него. Чтобы он произнёс это вслух.

– Ладно.

Встала. Отряхнула колени. Мешок был внизу, у водосборника.

– Завтра утром, – сказал он ей в спину.

Она обернулась. Полуулыбка – странная, кривая, не весёлая. Устало-упрямая.

– Завтра утром.

Ушла. Шаги – мягкие, неровные по грубому камню – стихли за выступом. Малхар сидел неподвижно. Воздух, где она была, ещё хранил её тепло – другое, не его, слабое, как тепло остывшего хлеба. Он вдохнул – и запах был там: зерно, корка, дорожная пыль. Человеческий запах. В его цитадели, среди камня, руды и жара.

Он положил обе ладони на стену. Камень нагрелся – медленно, ровно, без трещин. Контроль держал.

* * *

Ночь. Нижний ярус.

Дарагх спали – навалом, друг на друге, тяжёлые, горячие. Рохан – у стены, подложив под голову негнущуюся руку. Молодые – спина к спине. Дальше – ещё трое, из старой гвардии, те, что пришли с ним четыре мира назад. Иррадан замерли у дальней стены – воздух вокруг них стекленел, и свет не ложился туда, где они стояли.

Малхар сидел на каменной лежанке, которая была его, но которой он не пользовался. Амал-аш не спят. Иногда – замирают. Это не сон. Это пауза, в которой тело продолжает гореть, а разум отступает на шаг от мира. Сейчас ему не нужна была пауза. Ему нужно было думать.