Григорий Павленко – Искра (страница 10)

Слова стоили ему. Каждое. Это было видно не по лицу – лицо было камнем. По рукам.

Амбар поднял голову и посмотрел на неё – оранжевые глаза, яркие, внимательные, – потом повернулся к Малхару, обратно к ней, как будто ждал, что кто-то из них сделает что-то, что он, наверное, и сам не знал.

– Спасибо, – сказала Иша.

Малхар не ответил. Развернулся и пошёл – к западной стене, к своим швам, к камню, который понимал лучше, чем слова. Его шаги были тяжёлыми – камень гудел под ногами, и каждый отдавался в стене коротким гулом. Воздух за ним дрожал – тонко, едва заметно, – и пах горячим кварцем.

Иша стояла у камня Ургаха и смотрела ему в спину – широкую, с трещинами, которые шли от лопаток к пояснице и мерцали тускло, как угли под пеплом. Он шёл ровно. Ни разу не обернулся. Почему ей хотелось, чтобы обернулся?

Рыбак из Тессама. Восемьсот лет. И он помнил – не число, не дату. Руки. Каким хватом Ургах вязал узлы.

– Пойдём, – сказала она Амбару.

Амбар встал – тяжело, с хрустом суставов – и ткнулся мордой ей в бок. Привычно. Как будто они делали это годами, а не третий день.

* * *

Цитадель днём была другой.

Не тише – громче. И не страшнее – нет, именно страшнее, но той странной жилой разновидностью страха, которая через полчаса превращается в привычку. Как жить на краю оврага: первую неделю не спишь, потом перестаёшь замечать. Потом бросаешь туда всякий мусор.

Чудовища работали.

Иша стояла на выступе у восточной стены – отсюда двор просматривался целиком – и смотрела. Два дарагх, огромных, с бугристой кожей и тяжёлыми лапами, волокли каменный блок от развалов к южной стене. Двигались синхронно – один толкал, другой направлял, и между ними не было слов, не было знаков, но они знали: сюда, не туда, левее. Как Бассамовы волы, которых запрягали вместе так долго, что они перестали быть двумя.

За ними – трое поменьше расчищали проход в нижние ярусы. Камень крошили руками. Без инструментов – просто брали, сжимали, и камень рассыпался, и мелкие кхаш подхватывали куски и тащили прочь, как муравьи тащат крошки. Пыль стояла столбом, красноватая, мелкая, от неё першило в горле.

Дальше – у южной стены – два иррадан делали что-то, чему Иша не знала названия. Один держал каменную плиту, прижав к стене, а второй водил по ней лапой – медленно, с нажимом, – и камень плавился. Не трескался, не крошился – тёк, как воск, как масло на горячей сковороде, и шов между плитой и стеной затягивался, тёмный, блестящий. Пахло горячим железом. Не от огня – от рук. Их руки плавили камень.

Иша смотрела на это, и в голове билось привычное, голодное: как. Как это работает. Откуда жар в их лапах. Почему камень течёт от прикосновения. Вопросы громоздились друг на друга, как камни в кладке, и ответов не было ни на один, и это было прекрасно. Прекрасно – потому что означало: ещё не всё увидела. С каких пор незнание стало радостью?

Кхаш были повсюду.

Мелкие, юркие, с тонкими руками и тусклыми круглыми глазами, они сновали между ногами дарагх, залезали в щели, откуда торчали только хвосты, волокли обломки руды, грызли камень на ходу – хруст стоял такой, будто кто-то жевал сухари размером с кулак. Один – тот, с рваным хвостом, которого она видела вчера у кормовой ямы, – крутился рядом с ней уже десять минут. Подбегал, замирал, смотрел снизу круглыми глазами, убегал. Возвращался. Замирал. Как ребёнок, который хочет подойти, но не решается.

– Привет, – сказала Иша.

Кхаш чихнул и убежал. Через минуту вернулся с куском кварца в зубах. Положил у её ног. Убежал снова.

– Спасибо, – сказала Иша куску кварца.

Амбар лежал у стены – в тени, хотя тень здесь мало что значила, всё равно было горячо. Голова на лапах. Один глаз открыт, следит за ней. Второй закрыт. Хвост – длинный, бронированный – иногда качался из стороны в сторону, задевая камень с тихим скрежетом.

Рваный хвост вернулся. На этот раз без подарка. Подкрался к её мешку, который лежал у стены, и сунул нос в открытый клапан.

– Эй, – сказала Иша.

Кхаш нырнул глубже. Из мешка донёсся шорох – мелкие пальцы перебирали содержимое.

– Эй! Там книга! Не трогай книгу!

Кхаш вынырнул. В зубах – засохшая лепёшка. Последняя. Иша шагнула к нему, и кхаш рванул – быстро, так что лапы заскребли по камню, – и в этот момент рык ударил по двору, низкий, утробный, от которого мелкие камешки на выступе запрыгали.

Амбар стоял. Оба глаза открыты, яркие, злые. Пасть – огромная, с клыками длиной в Ишину ладонь – была приоткрыта. Рык не кончался, а гудел, ровный, давящий, как гудит горн, когда раздувают мехи.

Кхаш уронил лепёшку. Присел. Попятился – задом, мелко перебирая лапами, – и юркнул в щель в стене. Исчез.

Иша подобрала лепёшку. Обтёрла о штанину. Посмотрела на Амбара.

Амбар закрыл пасть. Сел. Уши развернулись к ней. Выражение оранжевых глаз, если можно назвать это выражением, было до обидного самодовольным.

Иша рассмеялась. Негромко, с хрипотцой – горло сухое, фляга пустая, уже второй день, – но смех вышел настоящим. Звук прокатился по двору. Два дарагх, тащивших блок, остановились и повернули головы. Кхаш, который грыз обломок руды у ямы, замер с раскрытой пастью.

– Спасибо, – сказала она Амбару. – Но лепёшка всё равно последняя. Так что ты спас не столько еду, сколько мою гордость.

Амбар пыхнул. Лёг обратно. Закрыл один глаз.

* * *

Еда – проблема.

Иша сидела у водосборника – каменной чаши в северном дворе, – и считала. Лепёшка, которую она разломила на четыре куска, чтобы растянуть. Три финика на дне мешка, мятых, липких. Всё.

Чудовища ели руду. Камень. Огонь. Ничего из этого Иша есть не могла – пробовать не стала, но была достаточно уверена.

Вода тоже была проблемой. Водосборник – чаша, в которую стекала влага со стен. Вчера она обожгла пальцы: вода была горячей, почти кипяток. Сегодня попробовала осторожнее – опустила кончики, подождала. Горячая, но не обжигающая. Может, остыла за ночь. Может, привыкала. Может, Иша медленно превращалась в котелок. Мать бы оценила.

Иша зачерпнула ладонью, подула. Отхлебнула. Вкус – каменный, солоноватый, с привкусом горячей породы. Не хуже, чем из колодца в засуху. Пить можно.

Амбар подошёл и сунул морду в чашу. Пил долго, шумно, плескал. Когда поднял голову, с морды текло. Иша вытерла брызги с лица.

– Спасибо. Очень ценю.

Амбар облизнулся. Язык – длинный, тёмный, шершавый – прошёлся по морде и задел ей плечо. Мокрое и горячее.

– Фу.

Она встала. Утёрла плечо рукавом. Посмотрела за стену – туда, где пепельная земля переходила в склон, а на склоне, между камнями, пробивалась та самая яркая трава. Зелёная. Наглая. Там, где шла к цитадели, Иша видела среди этой зелени что-то, похожее на кусты. Низкие, с мелкими листьями. Может, ягодные. Может, ядовитые. Но она выросла в деревне, где умели отличать одно от другого: мать показала ей съедобные корни раньше, чем буквы; отец – наоборот.

– Пойдём, – сказала она Амбару.

За стеной мир был другой.

Цитадель – камень, жар, скрежет. Здесь – ветер. Настоящий, живой, с запахом земли, пепла и чего-то зелёного, острого, как сок молодых стеблей. Иша сняла сапоги – ступни саднили, два дня в горячем камне это не шутка – и пошла босиком. Земля под ногами была тёплая, но не горячая. Мягкая. Пепел, перемешанный с грунтом, из которого лезло всё, что могло лезть.

Трава здесь была гуще. Корни – те, которые Иша искала – торчали из-под камней: бурые, толстые, с белой мякотью на изломе. Она потянула один. Земля держала крепко, пришлось упереться ногой в камень. Выдернула – длинный, кривой, пах сыростью и чем-то сладковатым. Похож на дикий пастернак. Не совсем – листья другие, и цвет мякоти скорее желтоватый, – но структура та же. Корневище. Съедобно – почти наверняка. Иша откусила край. Пожевала. Горчит, но терпимо. Не яд – от яда сразу жжёт язык, это мать вбила ей в голову с пяти лет.

Амбар стоял в трёх шагах и смотрел на неё. Голова набок. Уши повёрнуты вперёд. Выражение – если у дарагх может быть выражение, а Иша уже не сомневалась, что может – было скептическим. Глубоко, беспросветно скептическим.

– Я знаю, что делаю, – сказала Иша, выдёргивая второй корень.

Амбар пыхнул.

– Я выросла в деревне. Мы это едим. Ну, похожее на это.

Амбар сел. Тяжело, окончательно. Скептицизм не убавился.

Ягоды нашлись на кустах – мелкие, тёмные, с тонкой кожицей. Иша раздавила одну пальцами: сок красноватый, мякоть плотная. Попробовала – кисло, с лёгкой сладостью, незнакомый вкус, но не плохой. Не горчит, не жжёт. Она набрала горсть и ела, пока собирала корни, и пальцы окрасились тёмным – как будто она давила виноград, только виноград был не отсюда.

Корней набралось на два дня. Может, на три, если растянуть. Ягод – меньше, они были мелкие, и половину Иша съела, пока собирала, потому что есть хотелось до звона в ушах.

Она села на камень и ела ягоды, перепачканными пальцами доставая их из подола, и Амбар лежал рядом, и ветер шевелил траву, и было тихо. По-настоящему тихо – не цитадельной тишиной, набитой скрежетом и гулом, а обычной, полевой, с шорохом стеблей и далёким криком птицы. Птицы. Здесь были птицы – мелкие, тёмные, похожие на ласточек, только быстрее. Они ныряли в тёплый воздух над цитаделью и уносились обратно, в прохладу, как дети, которые забегают в море и тут же выскакивают.