Григорий Павленко – Дочь Огня (страница 4)
Детский.
Свет погас.
* * *
Тишина была хуже криков.
Мийрата лежала на алтаре – том, что осталось от алтаря. Камень под ней раскалился, простыни сгорели, и она чувствовала жар спиной, но не могла пошевелиться. Тело не слушалось. Руки лежали вдоль боков, тяжёлые, чужие.
Она попыталась повернуть голову. Получилось – со второй попытки, медленно, как во сне.
Зал был разрушен.
Половина потолка обвалилась. Каменные глыбы громоздились у дальней стены, и из-под одной торчала рука – неподвижная, с обожжёнными пальцами. Колонна справа треснула пополам, её обломки усеяли пол. Руны на стенах почернели, превратились в бессмысленные пятна копоти.
И тела.
Мийрата насчитала четыре – нет, пять – прежде чем взгляд затуманился. Некоторые ещё дымились. Одно лежало совсем близко, в трёх шагах от алтаря: пожилая жрица, имени которой Мийрата не могла вспомнить. Её лицо было спокойным. Обгорело только тело.
Где-то рядом – плач. Негромкий, требовательный.
Она повернула голову в другую сторону.
Шара стояла на коленях у алтаря. Её руки – красные, в волдырях – держали свёрток. Ткань, пропитанная чем-то, – травяным настоем? – была единственным, что не сгорело в зале.
Свёрток шевелился.
– Госпожа, – прохрипела Шара. Её голос сел, горло обожжено изнутри – она дышала раскалённым воздухом. – Госпожа… девочка.
Девочка.
Мийрата попыталась поднять руки. Они не слушались. Она попыталась снова – и закричала: кожа на правом предплечье сплавилась с остатками ткани, каждое движение рвало её, как бумагу.
– Не двигайтесь. – Шара поднялась, покачнулась, удержалась на ногах. Шагнула к алтарю. – Я положу её рядом.
Свёрток лёг на камень у бока Мийраты. Ткань чуть откинулась, и она увидела лицо.
Крошечное. Красное. Сморщенное.
Глаза были открыты – и в них плясали золотые искры.
Девочка не плакала. Она смотрела на мать – спокойно, внимательно, будто понимала что-то, чего не понимал никто в этом зале. От неё исходило тепло. Не жар, не огонь – просто тепло. Мягкое, как весеннее солнце.
– Она тёплая, – прошептала Шара. Посмотрела на свои руки – красные, в волдырях, обожжённые до мяса. Потом на младенца. – Госпожа, я не понимаю.
Мийрата не ответила.
Она смотрела на дочь – на эту крошечную, тёплую, живую вещь – и не чувствовала ничего. Пустота.
Шаги. Голоса. Кто-то вбежал в зал – уцелевшие служанки? жрицы из верхних покоев? – и охнули, и закричали, и заплакали.
– Матриарх жива! – крикнул кто-то. – Быстрее, воды, лекаря!
Суета. Руки, поднимающие её. Боль – острая, рвущая – когда ткань отдирали от обожжённой кожи. Чей-то голос:
– Осторожнее с рукой, там… о боги… там до кости…
Мийрата не слушала.
Она смотрела на дочь. На свёрток, который несли рядом с ней, бережно, как величайшую драгоценность.
Девочка всё ещё не плакала. Только смотрела – золотыми глазами.
Ответа не было.
* * *
Четыре дня она провела между сном и явью.
Лихорадка накатывала волнами, как схватки – только теперь вместо огня из неё выходил жар болезни. Лекарки сменяли друг друга у постели. Мийрата слышала их голоса, но не разбирала слов. Иногда ей казалось, что она снова в том зале, снова рожает, снова убивает – и она кричала, пока кто-то не вливал ей в горло горький настой.
На пятый день она открыла глаза.
Потолок над ней был обычным – деревянные балки, беленый камень. Её покои. Её постель. Простыни – чистые, влажные – пахли травами и потом.
– Госпожа?
Мийрата повернула голову. Айраша сидела у постели – осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Её руки были перебинтованы. Жива. Выжила.
– Сколько? – Голос Мийраты был хриплым, чужим.
– Пять дней, госпожа. Лихорадка только вчера спала. Мы боялись…
– Сколько погибло?
Айраша замолчала. Отвела взгляд.
– Сколько?
– Одиннадцать, госпожа. – Тихо, почти шёпотом. – Шара… Шара умерла на второй день. Ожоги лёгких. Она не…
Мийрата закрыла глаза.
Шара. Та, что приняла её дочь. Та, что не дрогнула, когда вокруг горело всё.
– Ребёнок?
– Девочка здорова. – Голос Айраши потеплел. – Совершенно здорова. Кормилица говорит, что никогда не видела такого спокойного младенца. Почти не плачет.
Она попыталась сесть – и застонала. Правая рука взорвалась болью. Она посмотрела на неё: бинты от плеча до кончиков пальцев. Под ними – она знала, чувствовала – мясо, сваренное собственным жаром.
– Не двигайте рукой, госпожа. Заживёт, но… будут шрамы. На шее тоже, и на плече. Правая нога… – Айраша замялась. – Сухожилие повреждено. Со временем станет лучше, но… трость понадобится. Мы сделали всё, что могли.
Шрамы. На всю жизнь. Метки той ночи.
– Принеси её, – сказала Мийрата.
– Госпожа?
– Ребёнка. Принеси.
Айраша поколебалась, но вышла. Её шаги затихли в коридоре.
Мийрата лежала, глядя в потолок. Считала балки. Восемь. Она знала это – считала их тысячу раз, когда не могла заснуть. Восемь балок. Всё на месте. Всё как было.
Только она изменилась.
Дверь скрипнула. Вошла кормилица – молодая женщина, которую Мийрата видела впервые, – с ребёнком на руках. Девочка спала, завёрнутая в белое полотно.
– Положи, – сказала Мийрата.