Григорий Павленко – Дочь Огня (страница 3)
Он верил, что жива. Должна быть жива. Где-то на севере, куда не дотянулась Тьма. Она и тот Клинок, который был с ней.
– Тех, кто найдёт их, – сказал он вслух. – Тех, кто разбудит.
За границей иллюзии Тьма продолжала ждать.
Она умела ждать.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОГОНЬ
Глава 1
Рождение
Боль пришла с рассветом.
Мийрата проснулась от того, что простыни под ней были мокрыми. Не от пота – хотя сезон огненных дней выжигал землю уже третью неделю, и даже ночью воздух плавился от жары. Воды отошли.
Первый ребёнок. Первые роды. И сразу – всё не так.
Она позвала служанку – голос вышел хриплым, слабым. Позвала громче. Где-то в коридоре зашлёпали босые ноги, скрипнула дверь, охнули.
Потом всё завертелось.
Её подняли, повели. Ступени вниз – много ступеней, в подземный зал, где рожали все женщины Хадиш. Мийрата знала этот путь, хотя шла им впервые. Здесь её мать рожала её, и бабка рожала мать, и так – поколениями, уходящими в глубину веков.
Женщины Хадиш не рожают наверху. Слишком опасно.
Зал был готов – его держали готовым всегда, с того дня, как живот Мийраты начал округляться. Толстые стены из чёрного камня, добытого в жерле потухшего вулкана. Руны, выжженные в граните поколениями жриц – они тускло мерцали красным, впитывая жар, не давая ему вырваться наружу. Каменный свод без единой деревянной балки. Пол, расчерченный кругами защиты – медь, вплавленная в камень.
Посреди зала – алтарь. Не для жертвоприношений – для родов. Широкая каменная плита, застеленная полотнами, вымоченными в ледяной воде с солью. Рядом – бочки с водой, мокрые тряпки, кувшины с настоями трав, притупляющих боль. Всё, что накопили века опыта.
Мийрата знала, что её ждёт. Обычный огонь не мог причинить женщинам Хадиш вреда – потому мужчин и держали за дверью. Но колдовской огонь, рождённый болью и страхом, мог прожечь даже кровь Хадиш. Потому повитух отбирали из сильнейших жриц – тех, кого не тронет даже пламя схваток. Шара принимала роды тридцать лет. Её огонь не брал.
Удержать собственное пламя, пока тело разрывается от боли – битва. Проиграть – сжечь тех, кто слабее.
Мийрату уложили на алтарь. Прохлада мокрых полотен – секундное облегчение. Вокруг суетились женщины – десять, она успела сосчитать между первыми схватками. Жрицы, лекарки, помощницы. Все в лёгких льняных одеждах, волосы убраны под мокрые платки. Никаких украшений – металл раскаляется первым.
У входа в зал – тяжёлая дверь из того же чёрного камня. За ней – мужчины. Их сюда не пускали. Никогда. Роды – женское таинство, мужчинам не положено видеть, как рождается огонь. Но у них была своя роль: держать печать. Четверо самых сильных слуг, упираясь в каменную плиту, не давали двери открыться. Если что-то пойдёт не так – огонь не должен вырваться в коридоры, в дом, к людям.
Так было всегда. Веками.
Акушерка Шара склонилась над ней, бормоча слова заклятия, которое должно было сгладить боль. Мийрата не слышала их. Боль накатывала волнами, и с каждой волной воздух в зале становился гуще. Жарче.
– Дышите, госпожа. – Голос Айраши, лекарки. Отвар в деревянной чаше – горький, пахнущий мятой и чем-то металлическим. – Пейте.
Мийрата глотнула. Жидкость обожгла горло – или это она сама обжигала всё, к чему прикасалась?
Руны на стенах вспыхнули ярче. Впитывали жар. Работали, как и должны были работать.
Очередная схватка скрутила её, и Мийрата закричала.
Вместе с криком из её груди вырвался свет.
Оранжево-красный, живой, он метнулся к потолку и опал, оставив на камне чёрный след. Женщины отшатнулись. Одна из молодых жриц прижала ладонь ко рту.
– Всё хорошо, – сказала Шара. Её голос не дрогнул, хотя лицо блестело от пота. – Руны держат. Продолжаем.
Руны держали. Но Мийрата видела – они мерцали слишком ярко. Слишком быстро наливались жаром. За тридцать поколений родов такого не было.
Следующая схватка ударила так, что потемнело в глазах.
Мокрые простыни под ней зашипели – вода испарялась, ткань начинала тлеть. Каменный алтарь нагрелся – Мийрата чувствовала жар спиной. В воздухе поплыл запах палёного полотна.
– Воды! – крикнула Айраша. – Ещё воды на простыни!
Кто-то метнулся к бочке. Плеск. Холод на живот – секундное облегчение. И снова жар, сильнее прежнего.
Мийрата стиснула зубы. Втянула воздух через нос. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль в руках – ничто. Главное – не кричать. Держать. Держать. Дер—
Крик вырвался сам, вместе с огнём.
Волна пламени рванулась от её тела. Не к потолку – к двери.
Руны вспыхнули ослепительно белым и погасли. Все разом, по всей стене. Каменная плита двери раскалилась в одно мгновение – Мийрата видела, как она наливается красным, будто вынутая из горна.
И треснула.
Осколки разлетелись в коридор. Следом – волна огня, которую руны больше не держали.
Крик. Не в зале – за дверью. Мужской, молодой, захлебнувшийся.
Мийрата повернула голову. Сквозь дымящийся проём она видела коридор. Трое мужчин отшатнулись к стенам – живые, только опалённые. Четвёртый лежал у порога. Он принял удар на себя.
Мальчишка – лет семнадцать, не больше. Его одежда догорала на почерневшем теле. Он больше не кричал.
– Госпожа! – Лицо Шары над ней, близко, капли пота падают на щёку Мийраты. – Смотрите на меня. Только на меня.
– Смотрите на меня!
Она посмотрела. В глазах акушерки не было страха – только сосредоточенность. Шара принимала роды у женщин Хадиш тридцать лет. Она видела всякое.
Но не такое. Даже она – не такое.
– Ребёнок идёт, – сказала Шара. – Головка показалась. Ещё немного, госпожа. Ещё чуть-чуть.
Мийрата хотела ответить, но боль снова накрыла её – глубже, страшнее – и она выгнулась на алтаре, и свет в зале стал нестерпимо ярким.
Она не видела, как загорелась молодая лекарка, бросившаяся к ней с мокрой тряпкой. Только слышала крик – короткий, захлебнувшийся. Только чувствовала запах – сладковатый, тошнотворный.
Две жрицы – старшие, опытные – рванулись к алтарю, срывая с себя одежду, чтобы не вспыхнуть. Их руки легли на плечи Мийраты, удерживая, и она чувствовала, как огонь лижет их кожу, оставляя красные полосы ожогов, но они не отпускали.
– Тужьтесь, – сказала Шара. Её голос звучал откуда-то издалека, из-за стены огня и боли. – Тужьтесь, госпожа. Сейчас.
Мийрата тужилась.
Потолок над ней лопнул. Что-то тяжёлое рухнуло в дальнем углу зала – крики, грохот, чьё-то тело под камнем.
Она тужилась.
Руны на полу выгорали, превращаясь в чёрные пятна копоти. Защита, выведенная поколениями жриц, державшая веками – исчезала под натиском огня, которого здесь никогда не было.
Она тужилась.
И когда боль достигла предела, когда казалось, что тело сейчас разорвётся, что она сама станет огнём и пеплом, – всё пламя в зале соединилось.
Один столб – белый, ослепительный – ударил в свод.
Свет залил всё. Глаза, разум, душу. Мийрата не чувствовала больше ни боли, ни страха. Только свет. Только жар. Только…
Крик.
Тонкий, слабый. Человеческий.