Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 67)

После армии еду по комсомольской путевке на строительство химических объектов — в грязь, в мазут… Живу в общежитии с такими же, как я. Состою в комитете ВЛКСМ. Делаю заметки. Анализирую. Сопоставляю. У одних учусь — у кого есть цель и смысл жизни, хороших людей, сильных духом, стоящих. На других злость берет — хочется ругаться, возиться с ними, проклинать и ломать эту жизнь, эти безобразия… Проклинаем, ломаем, думаем, оставляем за собою след — дома, объекты, железные дороги».

А вот другой, такой же. Предвоенного, 1940 года рождения, он рос на Смоленщине, через которую прокатились жестокие волны войны, и потому окончил только пять классов, работал прицепщиком, разнорабочим, пас телят, коров, но всегда стремился учиться, чтобы понимать жизнь и «сложно запутанные вопросы», «чтобы продолжать движение пусть даже не вверх, но вперед, к какой-то единой цели» и «вести борьбу за чистоту человеческой личности». Это все его слова, из его письма.

Потом он был назначен заведующим колхозной животноводческой фермой и отдался этому делу так, что «в кино некогда было сходить».

«Мне нравилась эта трудная работа. Конечно, не все шло гладко, но на то я и был начальник, чтобы вскрыть и ликвидировать плохое, заметить и распространить хорошее — в этом заключалась вся суть моей работы. Но что особенно меня влекло — это массы людские, быть всегда с людьми, которые относились ко мне с доверием. И здесь я многое понял для своих лет — что значит требовать и отдавать и вообще что значит быть начальником, хотя и небольшим. Я стал понимать правду и ложь, честность и справедливость».

Думающий человек, отдающий всего себя на устройство и улучшение жизни.

И вот еще один — тоже думающий и тоже отдающий, но видящий и то, что мешает устройству жизни.

Безотцовщина. Нередко она является почвой и причиной для разного рода падений и преступлений. Этот — наоборот: пройдя через все виды бедствий и испытаний, как бы назло судьбе, выковал в себе пуритански чистую и цельную личность. Помог начальник политотдела совхоза, в который забросила его судьба: «Голод, холод, все лишения забудутся, а трусость и подлость — никогда».

Отсюда и образ мысли: «Главное, чтобы человек… не стал рабом вещей», и образ жизни: на фронте, спасая офицера, он получил тяжелое ранение и из госпиталя вышел со второй группой инвалидности.

Наша переписка с ним длится уже десять лет, с 1969 года, и я мог бы многое рассказать о нем, о разных случаях и подробностях его жизни, говорящих о широте, о глубине и благородстве души этого человека, через призму которой он смотрел на всю жизнь, начиная с того, что ему, как рабочему человеку, ближе всего, — с продукта своего труда, которому он отдает все послевоенные годы:

«Завод наш выпускает кирпич для стройки жилищ, но самое больное у нас — это качество. Просто удивляюсь, что все 30 лет существования завода мы шумим, кричим, агитируем, а за свою продукцию приходится краснеть перед народом».

Человек краснеет, человек болеет — значит, человек живет, значит, это активная, самая ценная клеточка общества. Он всматривается, он вдумывается, он ищет причины и следствия:

«Рабочие ведь разные. Есть — хозяева, болеющие за производство, а есть как транзитные пассажиры. И руководители тоже разные… Жизнь-то в натуре оказывается сложнее, чем в книгах или в кино».

И мысль — хозяйская и заинтересованная — «в доме своем мы должны навести порядок».

Вот это и есть подлинный голос подлинного «Его Величества» рабочего класса, именем которого мы клянемся.

А вот голос горький, с упреком:

«Вы, Григорий Александрович, видите все в свете борьбы добра и зла, в победе нравственности и морали, в формировании нового человека. Без этого, естественно, нельзя строить новое общество, воспитывать новых людей. Все правильно. Есть тысячи примеров, с кого делать жизнь, — это и Дзержинский, и Островский, и Зоя Космодемьянская, и много других, как наших современников, так и далеких предков.

Но скажите, как строить жизнь с Дзержинского, когда у тебя на глазах Иван Иваныч строит на нетрудовые себе дачу? А когда ты пытаешься его уличить, то бываешь крепко бит, потому что у Иван Иваныча начальник милиции — друг, прокурор — кум… И все это происходит на глазах у всех активистов и руководителей разных чинов и рангов, которые не только не протестуют, но скромно молчат, опустив очи долу. Как это объяснить и как совместить?»

В самом деле — как?.. Очевидно, как у человека не бывает однолинейно светлых и однолинейно темных лет или дней, а просто рядом идут этакие душевные переплетения, так и в жизни — зло существует рядом с добром и благородство переплетается с низостью и подлостью. Такова жизнь. Все дело в том, как к этому относиться и какую занимать позицию. Но жизнь на то и жизнь — она многогранна, многослойна и многосмысленна.

Скажу откровенно: мне претит узость мысли, это ей противопоказано по самой ее сути, претит взгляд на мир, точно в танковую смотровую щель. Да, в момент атаки это, может быть, и нужно, а в жизни… А ведь мы строим жизнь, мы идем из прошлого в будущее и строим это будущее. Так как же можно в этом, эпохального значения, деле сужать свое поле зрения, мысленного зрения?

Вот этим мне и нравятся размышления моих корреспондентов — их широта, правдивость и искренность, их «жаркая вера и холод жестокий сомнений», их «стремление все осмыслить, понять», их способность «требовать и отдавать», их возвышенность мышления и взволнованность чувств, нравственная требовательность к себе и к жизни и вытекающие отсюда боли и поиски, не ворчание — нет! — не обывательщина, а благородная гражданская тревога, чистая по своим истокам и целям, выражающая заинтересованное и активное отношение к жизни.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

НА КРУГИ СВОЯ

Перевернем календарь на много лет назад, к тому давнему предреволюционному времени, когда начитавшийся всяких премудростей мальчишка-гимназист, в напряженных усилиях по формированию «друзы» своей личности, запутался в лабиринтах мировых вопросов и совершил архи-р-революционный акт, бросив вызов самому господу богу. Оставшись наедине с своей совестью, он взял в одну руку икону, в другую — топор и, закрыв, про всякий случай, глаза, расколол икону пополам.

Скажу — это мальчишество. Может быть! Может быть, даже хуже. Даже определенно хуже. Но тогда для меня это было всерьез, даже слишком всерьез. Это был шаг к будущим и далеко не мальчишеским мыслям о жизни без бога, о нравственности без бога, с которым я так близко знаком был в детстве и которому не нашлось во мне места в зрелости и даже теперь, на склоне лет. А это и есть, на мой взгляд, подлинная нравственность, не навязанная и не предписанная кем-то и откуда-то свыше под страхом наказания, а своя, собственно человеческая, нравственность поведения, когда не возвышенные словеса и лозунги, а сама жизнь, и работа, и деятельность человека говорят сами за себя — какова его вера и каково его учение. Как писал Феликс Дзержинский в своей партийной автобиографии: «За верой должны следовать дела». А без этого любая религия и все наимудрейшие учения и архиреволюционные лозунги мертвы.

Это то, к чему я пришел теперь, «под вечер жизни моей». А тогда первым результатом истории с иконой был мой доклад в нашем тайном ученическом кружке, нет, не революционном, а, так сказать, мыслительном, на разные научные и мировоззренческие темы. Вот там я и сделал доклад на тему «Есть ли бог?». Эта тема моего юношеского доклада послужила зерном, точнее, эмбрионом всего дальнейшего.

Потом к этому гимназическому вопросу прибавился знаменитый барон Гольбах, идеолог боевого французского материализма XVIII века:

«Для счастья человечества нужно разрушить до основания мрачное, шатающееся здание суеверия… Надо истребить с корнем ядовитое дерево, которое на протяжении ряда веков покрывает своею сенью вселенную».

И наконец, Маркс:

«Критика религии — предпосылка всякой другой критики».

А так как время было самое наикритическое, когда переоценивались и перестраивались все основные человеческие ценности, то оно и явилось той плодоносной почвой, на которой развился тот самый гимназический эмбрион. Я много думал, я много, очень много читал по истории и философии религии, позднее занимался в семинаре по антирелигиозному воспитанию, и в результате через несколько лет из этой темы получается сначала рукопись, а потом книга, моя первая книга: «Буржуазия и религия», вышедшая в издательстве «Атеист» в 1928 году.

Книга компилятивная, перенасыщенная многочисленными цитатами и ссылками из разного рода мыслителей, подкрепляющими и иллюстрирующими известную концепцию Энгельса по этому вопросу. Это и было пунктирно выражено в подзаголовках: «Буржуазия погорячилась», «Буржуазия спохватилась», «Буржуазия обосновывает религию».

В общем и целом это выглядело так…

Меняются времена, меняются и нравы. Добившись власти, буржуазия из класса революционного стала классом консервативным, даже реакционным, и, в соответствии с этим, в ее философии начинается коренной сдвиг, от материализма она поворачивает к идеализму, от атеизма к теизму. Но уже один тот факт, что на место старого, «естественного», выросшего из глубины народной психологии «бородатого» бога стал бог «бритый», принимавший формы различных философских построений и измышлений вроде «Мирового Разума» Гегеля, «Мировой Воли» Шопенгауэра или эмпирического бога Джемса, — один этот факт говорит о том, что юношеское увлечение буржуазии атеизмом не прошло для нее даром, что устои религии начали шататься, несмотря на все попытки и усилия подкрепить ее разного рода подпорками и философскими суррогатами бога. Но эти «подпорки» не оправдали себя и одна за другой тоже рушились, не будучи способными сделаться широкими обобщающими принципами человеческого опыта. И тогда оставалось одно, говоря устами поповствующего философа Сергея Булгакова, — возврат «к вере детских дней, вере в распятого бога и его святое евангелие, как высочайшую и глубочайшую истину о человеке и его жизни» («Интеллигенция и религия»). Круг замкнут!»