Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 68)
Таким образом, к концу XIX века буржуазная религиозная мысль оказалась перед банкротством, и потому широкой волной разливается та психология, которую гениально выразил Достоевский: «Я — дитя века, дитя сомнения и неверия».
Такова в общих чертах концепция и структура этой моей книги, и в ней — больше, пожалуй, в структуре, чем в концепции, — редакция «Атеиста» увидела ее ценность. Ценность эта — как мне было сказано главным редактором И. А. Шпицбергом — заключается в том, что общая схема, намеченная Энгельсом, расцвечена в ней убедительными и яркими примерами, высказываниями мыслителей, характеризующими и иллюстрирующими исторический процесс распада религии, и рядом вопросов и глав, углубляющих проблему, таких, как «Об идеале и религии», «О подсознательном и сознательном в религии», «О смысле жизни», «Корни религии в СССР» и т. д.
Одним словом, книга была принята, очень быстро вышла, и я с глупым, вероятно, видом, как отец своего первородного сына свое любимое детище, держал ее в руках, зелененькую, очень, по нынешним критериям, простенькую, но такую милую и трепетную, свою!
Считаю своим долгом сказать что-то и о «восприемнике» этого моего детища — об издательстве «Атеист», очень интересном и, по современным понятиям, не совсем обычном явлении.
Прежде всего, это было не государственное, а общественное издательство, созданное усилиями небольшой, можно сказать маленькой, группы энтузиастов, воспринявших гениальный ход ленинской стратегии — новую экономическую политику — как высвобождение и развертывание не только «купецкой», но и более общей и многосторонней инициативы в разных областях общественной жизни, в том числе и идеологической.
Помещалось оно, это издательство, в небольшом, в три комнатки, флигелечке, даже без вывески, стоявшем в не очень удаленном от центра, но довольно глухом московском переулке возле Никитских ворот (Гранатный, 1). Две из них, тоже небольших комнат, занимало собственно издательство, его контора, а в третьей жил его основатель и бессменный руководитель Иван Анатольевич Шпицберг, одинокий, лет под пятьдесят человек, обрусевший латыш по происхождению, о котором тоже нельзя не сказать несколько слов.
Это был интереснейший человек, с острым, аналитическим умом и неутомимой жаждой знаний. Он обладал не столь часто встречающимся талантом слушать, улавливать суть вещей и таким образом восполнять недостатки своего образования. Человек несколько эпикурейского склада, общительный, открытый, без излишней подозрительности и догматической узости, он умел видеть людей, понимать их и привлекать к своему делу.
А дело он затеял тоже необычное. Будучи какое-то время на сложной следственной работе, он какими-то своими путями пришел к пониманию важности и необходимости углубленной постановки антирелигиозной пропаганды, в отличие от той лобовой, а порою и озорной и, следовательно, вредной тактики антипоповских карнавалов типа «Комсомольского рождества» и «Комсомольской пасхи»:
В борьбе против религии он видел ее не сиюминутный и подрывной, а эпохальный смысл, а потому как-то, при чьей-то помощи и поддержке, — что теперь, видимо, не так уж легко восстановить, — организовал сначала небольшую группу единомышленников и энтузиастов, из которой потом выросло это интересное и своеобразное «Научное общество «Атеист», добровольное и, надо сказать, довольно автономное.
Эпиграфом для всех его изданий было: «Религия — дурман для народа», а эмблемой — фигура освободившегося от оков человека, разбивающего и ниспровергающего мощным ударом молота статуи богов. В его программе, тоже печатавшейся на обложке почти каждого издания, указывались отделы: церковь и государство, история атеизма, библиография и хроника антирелигиозного движения у нас и за рубежом. Но первым значился отдел «религиозно-исторический и культурно-исторический, посвященный вопросам истории религии и культуры как в нашем, т. е. материалистическом освещении, так и в освещении чуждых нам, но дающих обширный фактический материал исследователей,
Одним словом, это общество, а вместе с ним и все его издания — книги и ежемесячный журнал «Атеист» — носили не поверхностно агитационный, а серьезный, углубленный, а порой и чисто, даже глубоко научный характер.
В качестве примера могу назвать: «Историю атеизма» Вороницына, большой, из пяти объемистых выпусков, труд, охватывающий действительно всю историю этого направления человеческой мысли от атеизма древности, через эпоху Возрождения, французского Просвещения и дальше, через немецкую философию к религиозному свободомыслию в России и к марксизму в русском революционном движении.
Из иностранных работ подобного рода не могу не отметить издание капитальнейшего — более тысячи страниц, разбитых на четыре выпуска, — труда 74-летнего члена британской академии Джемса Фрэзера «Золотая ветвь», основанного на многолетних научных исследованиях по истории и сущности первобытной религии и ее пережитков в современности.
В редакционных замечаниях «Атеиста» на это издание говорилось, что факты, приводимые исследователем, «метят дальше и выше, чем это угодно их автору», и потому «Золотая ветвь», «вскрывая самые истоки основных религиозных представлений и обрядов, давая их, так сказать, эмбриологию, оказывает незаменимую услугу марксизму и атеизму», и «мы не сомневаемся, что «Золотая ветвь» заставит наших антирелигиозников кое-что пересмотреть в вопросе о происхождении религии».
Таково общее направление и общий, лишенный узкого догматизма, дух этого интересного общества. А вот его будни.
Передо мной случайно сохранившийся в моих архивах, хотя никому теперь уже не нужный, напечатанный на тонкой, папиросной бумаге —
«Слушали: доклад И. А. Шпицберга о научно-пропагандистском плане «Атеиста» на 1930 год и об утверждении такового общим собранием».
Далее оглашается «список изданий, находящихся в настоящее время в работе и имеющих выйти к 1 января 1930 г.». В этом списке 30 наименований, тираж изданий 40—60 тысяч, все издания обеспечены бумагой. Дальше идет план изданий на 1930 год — 70 наименований.
«В прениях по докладу, — читаем мы дальше, — высказываются члены собрания. В частности, А. Аршаруни предлагает внести в план «Атеиста» дополнительно пять брошюр по серии «секты и религии Востока»: а) шаманизм, б) исламизм, в) шейхизм, г) ламаизм, д) дервишизм.
В. Летунов подвергает критике некоторые брошюры, изданные «Атеистом», и указывает на необходимость внесения в план трудов на тему: 1. «Идеалистическая философия и проблема материи» и 2. «Случайность, необходимость и целесообразность».
А в заключение, после доклада об экономическом положении организации («долгов у организации нет, а прибыль составляет 23 тысячи рублей»), выносится решение «о посылке 60 бесплатных библиотечек по 50 рублей каждая Дальневосточной Красной Армии им. Блюхера», и, наконец, вопрос «о приеме в организацию двух новых членов».
Вот в такую творческую, лишенную узкого догматизма и дружелюбную атмосферу я попал с первым моим опусом и сразу почувствовал себя там своим человеком. А главное, я почувствовал ободряющую заинтересованность к себе — теперь уже не я, а мне предлагали работу.
— А что вы думаете насчет Есенина? — спросил меня Иван Анатольевич.
А что я мог думать насчет Есенина? Я читал и помнил его «Письмо матери», «Анну Снегину», «Черного человека», меньше любил, а потому и меньше помнил «Пугачева», что-то еще, ну, и, конечно, слышал бесконечные разговоры о каких-то его похождениях и, наконец, о его трагическом конце.
В разговорах этих, а в конце концов и в печати все больше и чаще стало звучать слово «есенинщина», и вот о нем-то заговорил Иван Анатольевич.
— А что такое есенинщина? Думаете, просто хулиганство? Это — упадочничество, духовная пустота, уход от жизни, да, и в хулиганство, но и в трогательную грусть и безнадежность, а в конце концов и в смерть. А ведь поэт! Божией милостью поэт. Прочитаешь о каком-нибудь клене или белоствольных березках — сердце щемит. А помните вы такие строки?
Откровенно сказать, я не помнил этих строк и не знал.
— Так что же он — верил или не верил? — спросил Иван Анатольевич. — Накрутил он тут и напутал много. Что, если разобраться? А? Попробуем?
Так зародилась книга «Есенин — есенинщина — религия».
Ушел я в эту работу с головою, целыми днями просиживал в Ленинской библиотеке и проработал там и прочувствовал все четыре тома первого полного собрания произведений Есенина с белоствольными березками на обложке и всю журнальную литературу о нем. И тут я понял, что дело не в одних березках, которые и поныне являются символом есенинской поэзии, и дело не в одной лирике. Конечно, душа народа может выбирать из всего поэтического потока, рождаемого творческими исканиями и метаниями художника, то, что созвучно ее теперешним понятиям и настроениям, но тогда встает вопрос о субъективности и объективности, — где одно и где другое? Душа народа, как и душа человека, являясь субъектом истории, может и должна изменяться с течением времени, с изменением обстоятельств материальной и духовной жизни, в то время как душа поэта, ушедшего в вечность, приобретает свою историческую законченность и, следовательно, объективность. Даже если сам поэт в ходе своего развития от чего-то откажется и признает это «недействительным». Что было, то было.