Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 65)

Он — ровесник Октября, семнадцатого года рождения, потомственный ленинградский пролетарий. Отец и мать — типографские рабочие. Отец — участник обороны Ленинграда, первой, Октябрьской, в 1919 году вступил в партию и в дальнейшем был на партийной работе.

Самого «Победоносца» завлекла другая работа. Его детское еще воображение поразил паровоз, клубы дыма, особенные, точно его личные звуки: чук-чук, чук-чук, и машинист, выглядывавший из окна. Вот таким машинистом он и решил быть и пошел к этой цели путем обычным, трудовым, советским путем: в 1933 году окончил семь классов, в 1934-м — ФЗУ и поступил в депо финляндской дороги, слесарем по ремонту. Мечтал о паровозе, просился на паровоз, но что делать? — нельзя, молод, нужны слесаря по ремонту. Ну, раз нужно… Работал слесарем, поехал в Забайкалье, тоже на железную дорогу слесарем, был секретарем комсомольской организации, и только в 1945 году осуществилась его мечта: он сел на паровоз.

И тут, как он сам теперь говорит, начинается прозрение, постепенно, с мелочей.

— С тряпок! — и в его голубых глазах вспыхивают озорные огоньки. — Ну, понимаете? По нормативам машинисту полагается обтирочный материал, как мы говорим, концы, тряпье разное. А его не выдают. Я спрашиваю у своего напарника, а он говорит: «У вагонников возьми, только чтоб никто не видал». — «Это что ж? Воровать?» — «Дурак! Мы все так живем. Раз не дают, что делать?»

Поартачился, поартачился, пришлось и самому так жить. Мы и говорили об этом, и писали, аж самому министру писали, получили ответ: «Снабжать!» Бумажка. А кроме бумажки — ничего. Так и жили, и воровали все — и старые, и молодые, и комсомольцы, и члены партии. И начальство все знало об этом, а ему что? Обходятся, ну и ладно. Так же и молодежь обучали.

Проработав в Забайкалье 18 лет, вступив там в партию, мой «Победоносец» перевелся в Ленинград, родной город, где за это время в блокаду погибла его мать. Работал в депо, замечал и халатности, и безобразия, и разные махинации, пробовал говорить начальству, выступал на собраниях, — как в стенку горох. Душа ныла, а в настоящую драку не лез. А потом решил: «Не может быть, чтобы это беспредельно длилось. Найдутся люди, которые пойдут на все. И я пойду на все».

И вот — 1960 год, весна.

— Я обнаружил, что у нас халатно, а то и нечестно относятся к ведению учета, отчетности и к внеплановому ремонту. Ну, как бы это вам объяснить? — остановился он, заметив, что я чего-то не понимаю. — Мы, депо, выпускаем на линию паровозы, и это — наша продукция. И паровоз должен работать от одного планового ремонта до другого, если по совести. А если он зашел в депо, это значит — внеплановый ремонт. Но внеплановый ремонт — это брак. На него ни трудовых затрат не положено, ни материалов. А сделать нужно: машина-то стоит! Вот тут и начинаются махинации. Прежде всего, скрыть. Потому что это отзывается на финансовом плане, на показателях, ну и, конечно, на премии. Это самое главное. А как скрыть, когда всё на виду? Работают люди! Значит, нужно людей околпачить или запугать. Вот и пошла зараза в глубь коллектива, как рак. Тут я и зацепился — один внеплановый ремонт не записан, другой. Что такое? Рабочих к проверке не допускают, но я сумел подобрать факты. А предприятию-то присвоено звание коммунистического труда. А как же? В этом вся и загвоздка. Рассказал на рабочем собрании — замяли. Выступил на партийном собрании — секретарь говорит «разберемся», а разбираться не стал, — так и повис вопрос в воздухе. Я стал настаивать, писал в «Гудок», пошел в горком. Из «Гудка» благородненькая отписочка, из горкома — и того нет. Я еще раз туда же. Говорят: факты есть, но маловажные.

И он уставился на меня требовательным взглядом.

— А может, факты-то действительно маловажные? — спросил я.

Вопрос был явно провокационный — мне хотелось еще раз проверить и перепроверить и всю эту сложную ситуацию, и реакцию на нее моего «Победоносца». И, точно отвечая на это, он перешел в наступление на меня.

— Да какие ж они маловажные? Если обманывают, если воруют, если развращают народ, если извращают идею коммунистического труда? Чего ж еще нужно?

Теперь это был уже не требовательный, а почти ненавидящий взгляд, точно это я извращал идею коммунистического труда и развращал народ.

И посыпались новые доказательства, зашелестели листы документов и вместе с ними страницы этой шестилетней и упорной борьбы. Один акт, другой акт, заключение партийно-государственного контроля, протоколы партсобрания, партбюро, райкома, горкома. И вот он уже «клеветник», а в ответ он бросает «жулики» — и пошло по второму кругу: выговор, обследования, доследования, обжалования, апелляция, вплоть до Москвы.

— Ребята мне говорят: брось, Жора, плетью обуха не перешибешь. Жена уговаривает, а она у меня тоже член партии. «Брось, говорит тоже, не мотай душу. Давай поживем спокойно». А я думаю: какая ж тут жизнь? Раньше, когда из-за тех тряпок драчка была, делать ничего не сделали, да хоть клеветником не обзывали. А теперь — здравствуйте-пожалуйста: «клеветник»! Так что же мне, носить этот плевок на себе? Да лучше не жить! Пока сердце бьется… Нет, не может же быть, чтобы окончательно была потеряна совесть! Не верю!

Я слушаю его взволнованный, тревожный и тревожащий голос, этот из глубины души идущий полувопрос-полувыкрик, и тяжкая, мучительная мысль гложет мое сердце: неужели это все-таки примитивный, подлый клеветник, кляузник и злопыхатель? Смотрю в его такие чистые, такие честные глаза, еще и еще раз проверяю себя и, вслед за ним, окончательно решаю: «Нет! Не верю!»

Не буду пересказывать дальнейший ход событий — мы кому-то писали, я с кем-то говорил, куда-то звонил по телефону, но закончилось все письмом, полученным от него года через полтора-два. Оно было написано тем же твердым, мужским почерком, но по тону было совершенно другое — спокойное и деловое: в депо пришел новый начальник, и дела пошли лучше.

«Моя жизнь и деятельность оживилась. Цеховая профсоюзная организация избрала меня в свой руководящий орган — цехком, а этот последний своим председателем. Эти три месяца были заняты массой организационных дел. Новый начальник депо продолжает мне нравиться — грамотный, деловой человек, и мы сносно понимаем друг друга. Мнения на отрицательные явления в нашей жизни не изменились, а хорошее тоже видим — не слепые».

Второй:

«Я 1926 года рождения, участник Великой Отечественной войны, офицер запаса. Окончил Ленинградский горный институт. У меня чудесная жена, с которой мы, несмотря на все тревоги, живем душа в душу, и еще лучше — теща, добрая, честная и трудяга. У жены две дочери, которые для меня как родные.

Всю свою сознательную жизнь я не терпел двурушников, рвачей, карьеристов, и отсюда постоянные трения на работе. Но я чувствую потребность в настоящем, хорошем коллективе, в организации, куда я мог бы пойти, поделиться своими невзгодами, поспорить и лишний раз проверить себя, в чем я прав, в чем неправ? — ведь только в споре рождается истина. Предлагал я, например, проводить «вечера моральной чистоты», где бы, невзирая на лица, вскрывать все, что мы знаем как порочное. Но из этого, конечно, ничего не вышло.

Я вообще вижу основную черту человека в его честности. Остальное все производное и появится само собой. Но — пустая болтовня обезоруживает нас перед действительностью, делает нас неспособными к сопротивлению».

Их много, этих людей, разных по полу и возрасту, по образованию и профессии, но одинаковых по благородству помыслов и нравственных критериев. А главное, что их объединяет, это: лично они ничем не обижены, лично у них все хорошо и благополучно и они ничего не просят для себя, но им больно. Потому что они граждане, люди высокой души, воспитанные нашей эпохой.

Соприкоснемся с одной из них, в ее самораскрытии:

«Родители мои выросли «в людях», крестьяне-рыбаки, познавшие унижения и оскорбления сильных мира сего (а вернее — еще того, дореволюционного); в постоянных муках за кусок хлеба, народили нас, 9-х человек, из которых остались семь. Экономические и моральные бедствия нашей большой семьи никого из нас не противопоставили России и советскому строю. Никто из нас не стремился к корысти, какой бы тяжкой ни была наша жизнь. Наша семья создала 60 человек второго и третьего поколения, большинство которых мужского пола, и каждый год по 3—4 человека проходят службу в Советской Армии и Флоте.

Наше первичное отношение к обществу — любовь и уважение к людям труда и ненависть ко всем, кто в какой бы то ни было форме противопоставляет себя этому, — созрело в нас и укоренилось благодаря честности наших родителей и десятков и сотен простых и умных людей труда, старейших коммунистов, комсомольцев, учителей и всего нашего доброго окружения, среды, которую мы сами никогда не засоряли. И если родителям в такое тяжелое время удалось вырастить нас людьми с прямой и открытой душой, то в наш «просвещенный век» видеть выращиваемых шалопаев, мошенников и воров всех систем омерзительно и гадко. Казалось бы, экономические и духовные богатства современного общества по своей природе исключают это.

Такого противоречивого состояния мы не испытывали на себе в годы становления и возмужания, и именно отсутствие такого состояния отложило в нас постоянство и прямолинейность.