Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 64)
У меня появилась потребность рассказать кому-то некоторые моменты жизни, а рассказать некому — мне не удавалось до сих пор встречать умудренного жизнью человека, с которым обо всем можно было бы «выговориться». И вот теперь, после Вашей «Трудной книги», особенно главы «Искусство жизни», мне захотелось написать Вам. Может быть, это и не совсем серьезно — точно нашел вот «атеистического попа» и доволен, — но поймите меня правильно и простите, если я отнимаю у Вас время и к огромной горе чужой скорби, которую Вы несете, прибавляю свой небольшой камешек».
«Камешек» этот оказался действительно не только небольшим, но и легким, даже приятным, потому что это был рассказ о романтической и нравственно чистой любовной истории, которой мой корреспондент нашел достойное решение. Здесь важен самый факт — потребность «исповедоваться».
Ну, а если это не «камешек», а «камень», лежащий на душе?
«Не могу собраться с мыслями — сразу все вспоминается, даже жутко становится, до чего я дошел. Но Вам я все-таки
А случилось не больше и не меньше, как убийство по наущению рецидивиста («Стреляй! И я выстрелил»).
А если это груз трудноразрешимых проблем и вопросов?
«Всю жизнь я чувствовал, что, в сущности, до меня никому нет никакого дела. Был бы я верующим, с каким наслаждением пошел бы я на исповедь. Пытаюсь найти духовника среди окружающих, но везде одно и то же: «В чем дело? Короче!»
А мое дело нельзя выразить коротко. Мне высказаться нужно. Мне понять нужно и жизнь, и себя. Мне нужен заряд бодрости и какая-то порция оптимизма».
Вот и пишут, обо всем пишут, что давит душу. И как же с ними быть?
Конечно, эти письма можно сжечь — зачем они? Пусть не тревожат они никого и не волнуют! Но это значит жечь мысли, мысли мыслящих. А они доверены мне, и вдруг — в печку. Нет, это предательство!
Можно, конечно, элементарно смолчать, пройти мимо, юркнуть в подворотню, прикрыться пышной фатой из самых пышных фраз, можно даже пойти на подлость в толковании и перетолковывании всех этих мыслей и проблем. Но читатель все это поймет и скажет свое слово. Теперь он не тот, совсем не тот, что прежде, когда он почитывал то, что писатель пописывал. Нет! От него теперь не спрячешься. Он требует правды. Он требует честности. Он непримирим. Он ждет поддержки. Он надеется на тебя. Он видит в тебе борца. А ты?..
Нет, это тоже предательство!
А к писателю у нашего читателя, повторяю, особое отношение. Перед его глазами вся великая и так поднятая самими нами литература прошлого — ее проблемность, ее интеллектуальная мощь, нравственная чистота, ширь и глубокая ее непримиримость ко злу, ее самоотверженность, принципиальность, ее подлинный, а не квасной патриотизм, ее вдохновенная революционность, воспитавшая, по их собственным признаниям, ту славную когорту революционеров действия, которую создал и возглавил Ленин. Она оказала влияние и на строй западной мысли.
«Кто как не русские писатели были нашими руководителями?.. Это они создали мою душу», — сказал достойнейший сын Франции Ромен Роллан.
И этой высокой меркой наш, современный вдумчивый читатель мерит нас и нашу литературу.
«Сначала я ничего не знала о жизни и верила книгам, но постепенно я стала видеть в жизни совсем противоположное. Я прочитала много книг, но в них все приукрашено, и я заранее предвижу хороший конец. Поэтому я больше люблю Шекспира, Пушкина, Лермонтова и вообще мне больше нравится классическая литература». «Описательная беллетристика, которой свойственна эмоциональная глухота, банальность мыслей героев, ложный пафос, ложный оптимизм, этакая бодрящаяся дряхлость, выспренность языка. Такова одна из застарелых болезней, которой страдает часть нашей литературы. И совсем нетерпимо, когда кто-то пытается использовать высокие слова и идеи партии как индульгенцию за грехи бесталанности и художественной беспомощности. Подобного рода произведения компрометируют, окарикатуривают и наши идеи и нашу жизнь».
«Рассматривая вещи извне, человеческий глаз не сразу может увидеть разного рода шероховатости, как в раскинувшемся вдали красивом лесе он не видит ни пней, ни коряг, о которые можно сломать ногу. И вам, писателям, давно пора приняться за расчистку лесных дебрей, вместо того чтобы давать нам душеспасительные рецепты».
Приходилось и мне самому выслушивать подобного рода упреки даже тогда, когда мои книги получали в общем хорошую и добрую оценку. И все-таки:
«В Вашей книге много правды, Вы пишете почти с натуры. Но Вы не до конца правдивы, и это тяжело. Я хотел бы подсказать Вам слова Николая Васильевича Гоголя, что «как много нужно глубины душевной художнику, чтобы «озарить» картину, взятую из презренной жизни, и вывести ее в перл создания». Да, именно презренной, но тем ценнее труд и ярче плод, который взращен трудом праведным».
Читатель, значит, смотрит дальше и зовет писателя тоже дальше, туда, к идеалам:
«Товарищи писатели! Вносите революцию в человеческие души. Не бойтесь мусора и грязи. Пусть боятся те, кто купается в ней. А мы, понявшие цель жизни, будем так же бороться и поможем победить зло и вознести счастье».
«Мильон терзаний!»
Это — вскрик Чацкого, вопль души. Этот вопль Гончаров вынес в заглавие своей знаменитой статьи о знаменитой комедии Грибоедова (а впрочем, может быть, это трагедия?).
«Горе от ума» прожило эти полвека со времени своего появления, — писал Гончаров, — и все живет своею нетленной жизнью,
«Мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтобы между ею и нашим временем легла непроходимая бездна. Век не отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и прочие видоизменились так, что не влезут уже в кожу грибоедовских типов…
Но пока будет существовать стремление к почестям помимо заслуги, пока будут водиться мастера и охотники угодничать и «награжденья брать и весело пожить», пока сплетни, безделье, пустота будут господствовать не как пороки, а как стихии общественной жизни — до тех пор, конечно, будут мелькать и в современном обществе черты Фамусовых, Молчалиных и других».
И дальше Гончаров дает великолепные размышления об «общечеловеческих образцах», истоки которых могут «исчезать в тумане старины», но сами они «в основных чертах нравов и вообще людской натуры», «облекаясь в новую плоть и кровь в духе своего времени», могут жить долго,
Таковы Фамусовы и Молчалины, таков и их антипод — Чацкий, который, по справедливому пророчеству Гончарова, «останется навсегда в живых»:
«Живучесть роли Чацкого — состоит не в новизне неизвестных идей, блестящих гипотез, горячих и дерзких утопий… Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего обличитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь, «жизнь свободную»… Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и — всегда жертва. Он бьется «бескорыстно, не для себя и не за себя, а для будущего и за всех». «Чацкие живут и не переводятся в обществе, повторяясь на каждом шагу в каждом доме, где под одной кровлей уживается старое и молодое, где два века сходятся лицом к лицу, где длится борьба свежего с отжившим, больного со здоровым и все бьются в поединок».
И не они ли тогда, не Чацкие ли, пишут мне? Не болельщики ли, стремящиеся «победить зло и вознести счастье»?
Первый:
«Здравствуйте, дорогой Григорий Александрович!
Пишет Вам незнакомый, но хорошо знающий Ваши книги, публицистику и сделанные Вами добрые дела.
«Как жить?» — действительно стало проблемой. В моей и нашей общественной жизни обстоятельства сложились таким образом, что зло побеждает добро, может быть, Вы поможете добру победить зло.
Убедительно прошу у Вас личной встречи и личной беседы, все очень серьезно. Я в любой удобный для Вас день могу отпроситься с работы и приехать к Вам из Ленинграда.
Существо вопроса в следующем: более шести лет назад мною было обнаружено, что отдельные руководители нашего предприятия нарушают учет и отчетность, скрывают брак (внеплановый ремонт локомотивов), скрывают сверхурочные часы, принуждая к этому рабочих. Правильность моих утверждений подтверждается проверкой и актом группы содействия партийно-государственного контроля, но до сегодняшнего дня никаких выводов и перемен — слишком сильны еще та рутина и то болото, в котором мы живем. Пока не сдаюсь, но силы иссякают и без помощи не выдержать».
И вот приезжает человек, никак и ничем не напоминающий ни нытика, ни пессимиста или завзятого кляузника, — высокий, плечистый, голубоглазый, с шапкой вьющихся русых волос. Васька Буслаев — сильный, открытый, русский мужик — или Руслан. Впрочем, в действительности так звали другого, следующего, о котором речь будет дальше. А этого звали Георгий. Имя тоже символическое: «Победоносец».
Он привез целый чемодан бумаг, документов и, выкладывая их, начал рассказывать все как есть, рассказывать подробно, убедительно и страстно. Пытаясь вникнуть в суть незнакомого для меня дела, я по-писательски старался понять прежде всего сущность человека: кто он? Что он? Откуда у него эта горячность, непримиримость и такая, совершенно личная, заинтересованность в этих путаных ремонтных делах? И постепенно передо мной начинает вырисовываться человек.