Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 45)
Вот в этом плане включается в ход мысли и история с моей «Повестью о юности», вернее, с проблемой раздельного или совместного обучения. Теперь эта проблема решена жизнью, но то, что случилось с нею, должно послужить уроком на будущее. Ведь это закон жизни: то, что установлено сегодня, завтра, может оказаться негодным. Что тогда делать писателю? Ждать нового постановления и включаться в шумную кампанию по его пропаганде или, творчески переосмысливая жизнь, способствовать его появлению?
Литература должна служить глубокому и вдумчивому исследованию жизни, ее противоречий и закономерностей. «Человековедение» — так назвал ее Горький. Но человек не существует вне жизни. Следовательно, литературу с таким же успехом можно назвать и «жизневедением».
Однако нам не нужно академическое и бесстрастное изучение жизни — это известно со времен Маркса, по отношению к литературе — со времен Ленина. «Жизневедение» превращается тогда в высшую форму партийности литературы — в «жизнеделание».
Конечно, и простая пропаганда приносит пользу в жизни, но она лежит отнюдь не на главном направлении развития нашей литературы. Она проводит, вернее, популяризирует политику партии, но, мне кажется, это упрощенное и слишком облегченное понимание задач советского искусства и его отношения к этой политике. Идти одним курсом с флагманом это ведь не значит — идти в его кильватере. Правда, можно довольно высоко взлететь на волне, порождаемой его могучим ходом, но это все-таки будет кильватерная волна. И, к сожалению, нельзя отрицать наличия у нас таких «кильватерных» настроений у писателей.
Писателю нужно много, очень много нужно для этого. Быть мыслителем! Сметь мыслить, уметь мыслить! И иметь право мыслить. Это — первое. Быть целеустремленной и общественно активной личностью, человеком, заинтересованным в ходе жизни, в осуществлении тех идеалов, которые он ставит перед собой и перед своими читателями.
Быть нравственной личностью и в смысле высоты моральных оценок и в смысле личного своего поведения. «Ведь как бывает грустно, если читателю приходится отказывать любимому писателю в человеческом уважении» — это фраза из одного письма.
Мы должны думать о единстве творческого и человеческого, морального облика писателя, потому что одно с другим связано и одно другим обусловлено. Жизнь — солнце, писатель — капля воды, отражающая ее. И если в чистых, как слеза, каплях росы лучи солнца играют всеми тончайшими переливами радуги, то в грязной луже меркнет и само солнце.
Так я смотрю на нашу работу писателя. Большие задачи предъявляют большие и требования. И как бы мы, во имя своих человеческих слабостей, ни уходили от них, мы никуда не уйдем: положение обязывает. От писателя и его личности зависит — что и как будет художественно отражено из всего многообразия жизни, какие вопросы будут поставлены и как они будут разрешены, как и на чем будут воспитываться люди, которым предназначено историей построить коммунизм.
…Выступление не состоялось. Мне не дали слова.
МЕЖДУГЛАВИЕ ШЕСТОЕ
«Повесть о юности» я посвятил жене моей, Марии Никифоровне, «как другу и помощнику в работе». Не могу я обойти ее и в этом повествовании — без нее не было бы повести «Девятый «А», не было бы «Повести о юности», а без этого, как мы увидим далее, не было бы и «Чести».
Но не только поэтому, не только по тому, какую роль она сыграла в моей работе, хочу я сказать — хотя намного меньше, чем она того заслуживает, — о ней как учительнице и человеке, и не ради каких-то субъективных чувств. Этим я хочу подкрепить тот образ педагога, который выведен у меня сначала в одной повести, а потом в другой. Дело в том, что и та и другая повести, при почти единодушной положительной оценке в прессе и в читательской почте, встречали и сомнение, даже возражения, правда, очень редкие, можно сказать, единичные, но заслуживающие внимания.
«Где автор видел такую школу?» — вопрошает автор одной газетной рецензии на «Девятый «А». И чуткая к душевному состоянию писателя юная читательница спешит его успокоить: «Не верьте! Это писал человек, который не знает ни жизни, ни школы, ни молодежи».
А после выхода «Повести о юности», — правда, далеко не сразу, а так примерно лет через тринадцать, когда в школе, видимо, произошли какие-то новые процессы и явления, — я получил очень злое, вернее, раздраженное письмо от ученицы-старшеклассницы: «Ну, откуда вы выкопали такую учительницу? Нет таких учителей!»
Вот почему, чтобы подкрепить жизненность этого образа, мне хочется опровергнуть мнение о нем как об авторском вымысле и художественной неправде. По естественным и вполне понятным причинам я не могу, конечно, говорить о жизненном прообразе Полины Антоновны в полную меру, но не могу, как многолетний и достаточно объективный наблюдатель, можно сказать даже исследователь, не отметить и не осмыслить тот комплекс человеческих черт и качеств, которые, в своей совокупности, не только в повести, но и в реальной жизни, создали этот
Но чтобы читатель не усмотрел здесь, повторяю, элементов субъективности и даже родственности, постараюсь подтвердить все это объективными, как говорится, показателями. Это — заполненная одними благодарностями и наградами трудовая книжка, и звание заслуженного учителя, и неоднократное депутатство в Моссовете, и многолетняя работа в так называемом УМСе, учебно-методическом совете Министерства просвещения еще под руководством Н. К. Крупской, и доклады на разных совещаниях и конференциях, и, наконец, многолетняя тоже и активная работа в качестве члена бюро и секретаря математического общества средних школ и члена совета московского Дома учителя и т. д. и т. п.
Но самое главное и несомненное — это отношение учеников, лучшая оценка для учителя. Напомню, что сначала Мария Никифоровна работала в одной школе (№ 56), а после войны — в другой (№ 59), и вот, когда все, казалось бы, должно было покрыться дымкой, а может быть, военным дымом забвения, отмечается двадцатилетний юбилей той, 56-й школы, и по этому случаю Мария Никифоровна, работающая уже давно в другой школе, с другими учениками, получает коллективное, за многими подписями, приветствие:
«Как только мы вспоминаем о школе, мы вспоминаем о Вас, дорогая Мария Никифоровна. Вы были для нас требовательным и опытным педагогом, прививавшим нам жажду к знаниям и любовь к труду, заботливым классным руководителем, направлявшим наши первые шаги к жизни, и чутким отзывчивым старшим товарищем, разделявшим наши маленькие радости и горести. Сколько души вкладывали Вы в свою работу! Вы были для нас настоящим
Прошло еще тридцать лет. Передо мною фотография 1976 года. На ней группа людей, у которых время сгладило возрастные различия, и среди них уже трудно отличить учительницу от ее учениц «образца 1939 года», как написано на оборотной стороне фотокарточки. Это — выпуск 1939 года, в основном женщины, так как из «бывших ребят», а теперь лысоватых мужчин «в результате войны» осталось только четверо.
И вот бывшие «девчонки» в год своего выхода на пенсию решили отметить этот знаменательный юбилей «всем классом» и пригласили на эту встречу свою бывшую учительницу и классного руководителя, ну, а за компанию и меня. И я там был, мед-пиво пил, все видел, все слышал — и торжественные речи, и слезы при упоминании погибших товарищей, и чтение любовно сохраненного бывшим комсоргом класса дневника тех дальних лет, в котором были записаны и теперь, под общий смех, воскресали проделки и прегрешения теперешних крупных инженеров, научных работников, администраторов, врачей и педагогов, мам, а то уже и бабушек.
А вот письмо из семейного архива, письмо с фронта от одного из многих учеников Марии Никифоровны, не забывавших ее даже и в годы военных тягот:
«Я воевал под Орлом, на Украине, в Белоруссии, в Карелии, Заполярье, в Норвегии, а уж теперь, когда вся наша земля, да и большинство европейских стран освобождены, — теперь фронт в Германии. Но я бы и сейчас с удовольствием стал заниматься в кружке «Юный математик» под вашим руководством, а то я уж немного подзабыл математику. И с большим интересом послушал бы я и вашу лекцию о «воспитании настойчивости и самостоятельности на уроках математики». А это очень важно, так как у многих этого не хватает. Вот и надо как-то заинтересовать школьника, чтобы он сам решил, что только он сам должен решить любую сложную задачу, сколько бы ни пришлось посидеть над ней».
«Дорогая Мария Никифоровна! Ваше письмо заставило меня вспомнить те милые дни школы, которые никогда, думается, не выйдут из памяти. Четыре года войны многих из нас изменили, заставили глядеть на жизнь иными глазами. Здесь, на фронте, мы поняли — до чего хороша была наша жизнь, мы научились еще крепче любить нашу замечательную Родину. Мы не щадили своей жизни, чтобы уничтожить врага, посмевшего посягнуть на нашу юность, и… учиться. Теперь это моя мечта. Здесь только со всей силой ощущаешь свою тягу к учебе, к знаниям. Раньше я как-то не вдавался в такие рассуждения.