Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 44)
Затянувшаяся читка и противоречивые мнения: повесть интересная, но… А как же с системой обучения? Опять оттяжка, опять сомнения. Наконец вопрос передается на решение редсовета. Сначала обсуждается очередной сборник стихов К. Симонова, тот читает несколько стихотворений, и сборник принимается без обсуждения. За ним — новый роман Ф. Панферова, роман путаный, с обычными панферовскими «загибами», но все это проходит мимо меня, потому что дальше идет моя «Повесть о юности». И опять те же сомнения и те же споры. Чья-то реплика: «Министр Каиров сказал, что этот вопрос не подлежит обсуждению». — «А по-моему, в литературе все подлежит обсуждению. Важно — как решается вопрос», — парирую я.
Итог подводит Н. В. Лесючевский, главный редактор издательства:
— Одним словом, повесть интересная, ну а что касается этого спорного вопроса — посмотрим. Будем думать.
Я не очень уверен — знал он подлинное положение вещей или только догадывался, но решение было мудрое, хотя, может быть, и с хитрецой, потому что проходит какое-то время и появляется постановление правительства о переходе школы на совместное обучение.
И я подумал: а что, если бы я послушал всех этих, часто очень авторитетных, вплоть до министерского звания, консультантов, советчиков и рецензентов и написал бы повесть, равняясь на «источник идей»? Она умерла бы на корню, не успев родиться. Значит, нужна самостоятельность мысли, убежденность в своих взглядах и выводах и внутренняя ответственность — да, конечно, ответственность и перед самим собой и перед обществом. И риск. Да, и риск!
Конечно, это частный вопрос, далеко не исчерпывающий всю проблематику «Повести о юности», но и из этого частного вопроса вытекал главный вывод, который я сделал для себя и который впоследствии лег в основу окончательного формирования моей творческой позиции.
«Повесть о юности» вышла в свет в конце 1954 года, когда уже поставлен был вопрос о созыве Второго съезда писателей, через 20 лет после первого. Все возлагали на него большие надежды, в том числе, конечно, и я. Сначала я написал статью «Думы о наших делах», а по мере приближения даты съезда стал готовиться и к выступлению на нем.
Я исходил из непреложного факта: Второй съезд писателей собирается через двадцать лет после Первого. Эпоха! Да еще какая эпоха! Сложности предвоенного времени, война и почти десятилетие послевоенного строительства. Эпоха, равной которой, пожалуй, и не было в истории. Все это нужно было осмыслить и понять и определить свое место в жизни, и свое личное, и место всей литературы. Какую роль должна была играть она в том великом историческом деле, которое творил наш народ? И чем отличается эта роль от той, что была двадцать лет назад?
И тогда, из сопоставления двух этих дат, рождался образ, образ межпланетного путешествия: летит, предположим, аппарат «СССР-1» с Земли на какую-то другую планету, ну, например, на Марс. Сначала вся его энергия и весь пафос совершающих в нем свой перелет пассажиров-звездолетчиков заключается в одном — оторваться от Земли. Но вот наступает момент, преодолевается какая-то черта, и люди начинают думать о том, как же совершится посадка на видимом уже невооруженным глазом лике Марса и что вообще получится из их предприятия?
Так представлялась мне наша эпоха. Мы ведь совершаем полет с одной планеты на другую, с планеты, переполненной злом, общественными несообразностями, людскими страданиями и горем, с планеты, жизнь которой основывалась на волчьих законах угнетения человека человеком, совсем на другую планету, с новыми человеческими отношениями, с господством нравственно высоких и разумных законов жизни, без войн и эксплуатации, без насилия над человеческой личностью. Только полет этот совершается не в пространстве, а во времени, в Истории.
Но мне кажется, воображаемая механика межпланетных сообщений, которую я попытался себе представить, действует и здесь. Было время, когда на открытие маленькой сельской электростанции в Волоколамском районе приехал Ленин и произнес по этому поводу речь. Было время, когда Ленин радовался первому советскому трактору и с производством ста тысяч тракторов связывал целый переворот в жизни деревни. Теперь этот переворот совершился, трактор вошел в нашу жизнь как самое обыденное явление.
как говорится в одной «деревенской» поэме.
А электростанции, не идущие ни в какое сравнение с Волоколамской, пускаются в ход одна за другой!
Так и в литературе.
Было время, когда нашей республике исполнилось десять лет и Маяковский выступил по этому поводу с поэмой «Хорошо!».
Улица моя! Дома мои! И даже «моя милиция меня бережет».
Мое! — вот пафос. Хорошо! — вот пафос.
Пафос отталкивания от старого мира, пафос содеянного. Но как великолепно и мудро сказал Есенин:
Нам уже не десять, нам уже почти сорок лет, за плечами — почти пять пятилеток строительства, за плечами — война, горечь поражений и тяжких дум, сознание совершенных ошибок, и нечеловеческое напряжение перед лицом смертельной опасности, нависшей над Родиной, и труд, и кровь, и мужество, и радость Победы. Это — зрелые лета.
Может ли остаться без изменения и пафос нашей жизни?
Да, мы не забываем того, что сделано.
Хорошо! И наши друзья, которые учатся у нас, говорят — хорошо!
Но мы зрелые люди, и нам уже мало становится одного отталкивания от старого мира. Мы начинаем проверять себя по тем идеалам, которые мы себе поставили, осуществления которых ждут от нас все народы мира. Мы, как и подобает зрелым людям, начинаем смотреть открытыми глазами на то, что содеяно нами, смотреть честно, прямо и мужественно, а кое на что и сдвинув брови.
Будущий историк задумается над интересным вопросом. Марксу романы Бальзака дали куда больше материала для познания капиталистического общества его времени, чем все буржуазные ученые, вместе взятые. Но вот он, этот историк, попробует сопоставить некоторые романы нашего времени о жизни колхозной деревни в военные и послевоенные годы (Мальцева, Бабаевского, даже Галины Николаевой) с важнейшими решениями партии и правительства по этим вопросам, и он, этот историк, поразится тому несоответствию, которое он обнаружит между тем и другим. Решительные, порою суровые постановления партии и полная иллюзия в литературе.
А припомним ленинскую оценку Льва Толстого. За что Ленин называл его «глыбищей» и шагом вперед в художественном развитии всего человечества? За то, что Толстой поставил громадное количество громадных вопросов.
Припомним Пушкина, Чернышевского, Достоевского, Некрасова, Чехова, Горького — сколько больших и глубоких вопросов ставили они своим творчеством. Да иначе и не может быть — истинная поэзия, как говорил Белинский, должна отражать господствующую думу эпохи.
А как часто именно этой-то думы, этих-то вопросов у нас и нет, как часто нашим произведениям не хватает интеллектуального напряжения и гражданской страсти.
А в чем причина? В робости мысли, в недооценке роли литературы, которая должна будоражить мысль, видеть противоречия, ставить вопросы, поддерживать в обществе гражданское святое беспокойство и этим самым двигать жизнь вперед.
И тут мне очень кстати подвернулось интересное письмо.
Я очень глубоко пережил сентябрьские решения партии 1953 года. Ведь многое и многое из того, что сказала партия, я видел — так почему же я не сказал об этом полным голосом в своем романе «Марья»?
Я поставил этот вопрос в своей статье «Думы о наших делах» (журнал «Знамя», 1954, № 9), попытался и ответить на него, но читателя этот ответ не удовлетворил.
«Я внимательно прочел вашу статью, но так и не нашел ответа на этот вопрос, — пишет мне т. Волгин из Кронштадта. — Почему вы не писали о других отмеченных партией недостатках, если вы их видели. Этот вопрос мне кажется наиболее важным. Ведь здесь идет речь о партийности в вашей, писателя, работе, ибо какая там может быть партийность, если писатель скрывает (просто говоря) то, что видит, что считает плохим и вредным».
Принимая этот упрек, такой большой и такой справедливый, считаю, что он относится не только ко мне, но и ко многим другим писателям, произведения которых отличаются иллюстративностью: берутся вопросы, уже решенные жизнью, партией, и потом задним числом пропагандируются в литературе.
Да, я видел многое, много думал, переживал, но как я мог поднять руку на существующее, на государственно установленное? Сельхозналог — это закон! Система работы МТС, система выполнения плана госпоставок — все это мне казалось государственно установленным, это — святое, незыблемое. Поэтому из всего комплекса вопросов я взял один, хотя и центральный, — проблему руководства в колхозе. Отсюда — сопоставление двух фигур — Марьи и Порхачева, восходящей и нисходящей линии в развитии характеров.
А что было бы, если бы я смелее и шире вскрыл те противоречия, которые я видел в жизни? Мне, может быть, и даже — учитывая атмосферу того времени — наверное, пришлось бы много перетерпеть с публикацией романа, но зато он больше отвечал бы высшим интересам народа.
Но тогда встает вопрос, не предусмотренный моим кронштадтским корреспондентом: что лучше? — упустить самую возможность публикации романа или уклониться, воздержаться от рассмотрения тех или иных проблем, назревающих, но недостаточно еще созревших в жизни?