Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 43)

Прошло пять лет, и у меня на квартире раздался телефонный звонок. К моему удивлению — звонок от Мальцева.

— Слушай, Григорий! Давай мириться. Ты оказался прав. Я честно в этом признаюсь. А в доказательство прочитай в журнале «Москва» мой новый роман: «Войди в каждый дом». Прочитаешь?

— Что за вопрос? Конечно.

Я прочитал роман и порадовался: действительно новый, совсем новый роман, по самому духу, по тону и смыслу, — никаких белых голубей, зато «сложная структура жизни» действительно в каждом доме и в каждой душе, и человеческой и коллективной, колхозной, со всеми ее противоречиями и проблемами, даже более острыми, чем в моей «Марье». И вот я просматриваю теперь, через тридцать лет, сохранившиеся, точнее сохраненные мною номера журнала и вижу на полях отметки и заметки того времени — одной чертой, двумя, тремя, галочкой, знаком восклицания — и прорывавшиеся тогда, по мере чтения, реплики: «Молодец!», «Ну и молодец!» В таком духе я и выступил тогда на состоявшемся обсуждении романа.

Через какое-то время в газетной статье под знаменательным названием «В жизнь» («Литературная газета», 1961, 14 марта) Елизар Юрьевич дал обстоятельный и честный анализ происшедшей с ним перемены:

«Весной 1953 года я поехал в Кировскую область. До этого года я часто бывал в деревнях, но посещал в основном передовые колхозы, считая, что именно там можно найти ростки новых явлений, а в остальные заезжал изредка, полагая, что там вряд ли найдешь что-нибудь поучительное.

На этот раз я решил не делать никаких исключений и смотреть и вникать во всё. В Даровском районе мы поехали с секретарем райкома в один колхоз. Секретарь райкома спрашивает: «С чего начнем?» Я предложил пройти по домам, побывать в каждом доме и посмотреть, как живут люди. После этого многое для меня открылось заново… я видел настоящих людей, которые пытались бороться с недостатками в колхозе и с искривлениями линии партии». Потом «обстоятельства заставили уже не только как писателя, а как человека вмешаться в некоторые дела… Это вмешательство вызвало конфликт с местными руководителями. История этих обостренных отношений с рязанскими руководителями многому научила меня».

И как обобщение:

«Партия назвала писателей своими верными помощниками. Но некоторые писатели понимают обязанности помощников слишком облегченно. Они думают, что будут верными помощниками, если станут только комментировать и иллюстрировать важнейшие решения партии. Но партии нужны люди, способные активно вторгаться в жизнь, замечать в ней то, что мешает проведению этих решений».

И еще:

«Где бы ни был литератор, он не имеет права оставаться пассивным и равнодушным к живым явлениям действительности; будь они отрицательные или положительные, он должен активно вмешиваться и выражать свою гражданскую позицию».

Вот на этой позиции мы и стали с Елизаром не только единомышленниками, но и друзьями. И тут обнаружились любопытные детали. Например, то, что в 1955 году Елизар отказался от переиздания уже набранного, готового к печати того самого романа «От всего сердца», за который он когда-то получил премию, но, как он сам объяснил мне причину того, удивившего все издательство решения, — «изменились времена, и по-другому пошла вся жизнь, появились боевые очерки Овечкина, Ефима Дороша, острые вещи Тендрякова, и куда я теперь выйду перед народом со своей совсем устаревшей розово-голубой романеей? Не хочу! Стыдно!».

Вот отсюда и выросла та статья, о которой только что шла речь.

В чем смысл этого эпизода? Кому-то он может показаться излишним копанием в литературных склоках или, что еще хуже, сомнительным «самовыпячиванием» своей персоны. На самом деле он означает направление и глубину литературных процессов того времени, ломку взглядов, оценок и критериев. Все это, конечно, невозможно без столкновений и даже конфликтов, важно только, чтобы они протекали не на узко личностной — тогда это будет склока, — а на принципиальной основе.

Чтобы покончить с «Марьей», коснусь вкратце и истории присуждения ей Государственной премии.

Первая часть ее была сдана мною в «Новый мир» и лежала там без движения несколько месяцев. Многократно заходил я в редакцию, к ответственному секретарю Н. И. Замошкину, и каждый раз видел свою красную папку в самом низу большой стопы рукописей, лежащих у него на столе. Без всякого движения. И вдруг произошла очередная смена руководства журнала, главным редактором стал К. М. Симонов, и первой из всей этой стопы он выбрал мою «Марью» (1947). Зато с ее продолжением — вторая и третья части — он «проманежил» меня так же долго, а потом порекомендовал их в ленинградский журнал «Звезда», где они и были напечатаны (1949).

Когда роман появился в целом, уже как книга, им заинтересовался покойный Борис Горбатов, с которым мы дружили с рапповских времен, и сказал, что он будет выдвигать его на Государственную премию. Однако он же потом и сообщил мне обратное: через Комитет по Государственным премиям «Марья» не прошла. Огорченный я поехал в Кисловодск и вдруг там, как сейчас помню, в день 8 марта из уличного репродуктора на площади в числе новых лауреатов я услышал свое имя.

После получения премии у меня состоялась встреча с упомянутым выше Д. А. Поликарповым. Интересная встреча, знаменательная.

— Ну, над чем теперь думаете работать, Григорий Александрович?

— Вот теперь я возьмусь за школу, — ответил я, напомнив о прежних его советах.

— А как вы думаете решать проблему совместного и раздельного обучения?

— Я за совместное обучение.

— Что вы? Григорий Александрович! Нужно смотреть на источник идей. А вы же знаете, что раздельное обучение официально признанная идея, на самом высоком уровне.

Признаюсь, меня несколько огорошили эти слова, и даже не слова, а самый принцип мышления… «Источник идей!» Я помолчал, подумал и ответил:

— Нет, Дмитрий Алексеевич! Я считаю, что смотреть нужно прежде всего на существо идей. А по существу… Я сам учился в раздельной школе, в царской гимназии. У нас была мужская гимназия и женская гимназия. И это было понятно. Но в советском обществе, при равенстве полов…

— Да, но если решили перестроить, значит…

— Война заставила. А теперь…

Со всей точностью, вплоть до обстановки, помню я этот принципиальнейший разговор, с которым впоследствии оказалось связанным очень многое и важное, общественное и личное.

Начну с личного.

Жена моя, Мария Никифоровна, проработав после меня еще некоторое время в Покровском приемнике, закончила, как говорится, без отрыва от производства педагогический институт по специальности математики и получила назначение в нормальную школу, которая носила название «Первая Советская школа имени десятилетия Октября».

Из этой школы и вышла упомянутая выше моя повесть «Девятый «А». А после войны, приехав из эвакуации, Мария Никифоровна была назначена в другую, 59-ю школу, созданную на основе известной в дореволюционное время Медведевской гимназии.

Школа была мужская, хорошо организованная, с сильным педагогическим коллективом. Мария Никифоровна вела математику и была классным руководителем, сделав несколько выпусков. Один из этих выпусков я взял под свое постоянное и пристальное наблюдение на протяжении трех лет — восьмой, девятый, десятый классы. На этой основе и была написана «Повесть о юности». На протяжении этих лет в поисках преодоления ненормальностей, вытекающих из раздельного обучения, в школе родилось интересное начинание — дружба с девочками соседней школы, — тоже нашедшее свое отражение в повести.

Но оно было выражением и более широкого явления и даже движения тех лет, поднятого «Литературной газетой». Главным редактором ее тогда был умный человек Б. С. Рюриков, а отдел коммунистического воспитания вел Николай Сергеевич Атаров, очень честный и принципиальный человек и хороший, талантливый писатель. Они выдвинули этот вопрос, а читатели его горячо, очень горячо подхватили, и в результате возникла широкая общественная дискуссия. Теперь эта проблема решена жизнью и потеряла всякое значение, но тогда, как мне кажется, за этим внешним и частным поводом скрывался ее подлинный смысл — как относиться к существующему, к установленному? Менять или не менять? Думать или не думать? Это был вопрос о принципах мышления, который выразился в упомянутом выше нашем разговоре с Д. А. Поликарповым.

Нужно было выбирать и определять позицию. И я ее выбрал и отстаивал. За нее был и педагогический коллектив, за нее были ребята, очень умные, мыслящие, и девочки. За нее были и читатели «Литературной газеты», и, когда в ней появилась статья директора какой-то ростовской школы, защищавшего раздельное обучение, на него обрушился шквал упреков и возражений. Одним словом, я был «за», и в этом направлении вел свою «Повесть о юности»; описывая школу одного типа, психологически развивал идею обратную, идею совместного обучения, и считал, что истина в конце концов восторжествует.

И она восторжествовала, хотя по пути к ней, как потом оказалось, предстояли еще самые главные бои.

Я закончил «Повесть о юности», и встал вопрос о ее публикации.

Урок первый, значение которого я не сразу понял, — в журнале «устроить» ее не удалось. Оставалось издательство «Советский писатель».