Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 42)

Вот теперь я выскажу то, что тревожит мою душу. Мы с мужем три года работаем в колхозе «Заветы Ильича», на МТФ, он — скотником, я — дояркой. И меня мучает одно: ну почему люди в других колхозах могут добиваться своей цели, могут переделать свою жизнь, сделать ее счастливой, а главное, дружной. А у нас, у наших колхозников я не вижу веры в свое будущее, и они работают с холодком. Чем все это объяснить? А работать и жить хочется, как и другие.

Очень хочется найти тот корень, который мешает и разрастается колючим кустом в душах колхозников, найти и вырвать его, и отбросить его, и перестроить все заново, и твердо шагать по пути, который указал нам Владимир Ильич. Ведь и колхоз у нас «Заветы Ильича», а не выполняем мы его заветы, и нам очень стыдно перед партией, перед нашими отцами и дедами, которые отстаивали и трижды в кровавых схватках с врагами отстояли наше светлое будущее.

Вы уж простите, что я так открылась Вам, но виноват Ваш роман «Марья» — уж очень хорошо все написано в нем, а мы, наверное, никогда не дойдем до этого. А время-то какое, а стройки какие кругом, люди учатся, работают и все куда-то стремятся, ищут, находят и опять ищут, — а у нас ничего этого нет, нет стремления, нет веры в будущее, а без веры трудно жить бесцельно, цель должна быть у каждого человека. А мы точно не такие люди и не под одним небом живем.

А работать хочется. Я очень люблю свою работу. Ведь животные тоже любят ласку, уход, а не то что накормил, подоил, и ладно. Надо знать, как сделать, и подход надо иметь к каждой корове.

Привет Вам от моего мужа, он у меня малограмотный, но я ему рассказываю прочитанное».

Мой ответ:

«Меня очень взволновало и даже встревожило Ваше письмо, такое искреннее, честное и в то же время такое неспокойное.

Вы спрашиваете: «Почему же у нас такое настроение?» Но, дорогая Надежда Павловна, согласитесь, как это трудно решить и сказать за Вас, заочно, на расстоянии. Давайте думать вместе. Тем более что и сами Вы человек, видимо, умеющий думать и болеющий за жизнь. А это самое главное. И потому, при всех своих болях и сомнениях, не теряйте этого качества, не пускайте в сердце свое холод равнодушия. Кто перестает болеть за жизнь, это мертвый человек, живет, как покойник…

И ничем другим не могу я помочь Вам, кроме слова ободрения: не сдавайтесь перед злом, не уступайте ему, и, уверяю Вас, Вы его победите. Зло не может торжествовать в жизни, это противоестественно. Оно живет только до тех пор, пока люди отступают перед ним и опускают руки. Не отступайте! Думайте, и разбирайтесь, и выискивайте на месте тот самый ядовитый корень, о котором Вы так хорошо сказали.

Желаю Вам, сердечно желаю успехов.

И передайте привет Вашему мужу и всем Вашим товарищам по колхозу».

И ее ответ:

«Большое Вам спасибо, наш учитель, за Ваше письмо. Я не знаю, как Вас благодарить. И не знаю, что ответить.

Хозяйство наше колхозное если и движется, то очень мало. Было у нас собрание и прошло очень бурно, было много критики на правление колхоза и самого председателя, и после требования снять председателя колхоза были бурные, продолжительные аплодисменты. Но председателя не сняли, он дал обещание исправить свои ошибки.

В настоящее время мне очень трудно, ведь у меня хозяйство и четверо детей, но я не сдамся, пока могу принести пользу, хотя бы маленькую.

На собрании меня избрали членом правления колхоза, а на фестивале 2 мая я читала сочиненный мною стишок «Миру мир» из 15 куплетов и получила в премию платок.

Привет Вам очень большой от моего мужа. Он тоже принимает участие в перестройке нашей жизни».

Это переписка 1959 года.

Итак, что же получается?

Роман вырос из самых светлых авторских намерений и побуждений, вплоть до желания воспеть ту безымянную «Марью», образ которой зародился во вьюжном видении грозного 1943 года, и, пройдя через все сплетения и переплетения действительности, через все усилия мысли и напряжения совести, заканчивается на другом, еще более возвышенном витке авторских чувств и восхищений:

«И увидела Марья сон. Идет она будто по широкой дороге, идет в гору, ввысь. Дорога делает большие, крутые повороты, а Марья идет и идет. И солнце впереди… Кругом цветы, большие голубые озера. Красиво, и сердце радуется. Точно всё тут: и искристый рассвет, и солнцем пылающий полдень, задумчивые закаты и щемящая грусть лунных ночей.

А дорога шла все выше и выше, и за каждым ее поворотом открывались все новые и новые дали».

Поэзия далей.

Так почему же?.. Почему же эта, самая искренняя, казалось бы, временами даже цветистая поэзия, столкнувшись с жизнью, породила такие прозаические вопросы и серьезные недоумения?

Суровая логика вещей.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ТВОРЧЕСКАЯ ПОЗИЦИЯ

Если сказать откровенно, я только после «Марьи» на встречах с читателями и в других публичных выступлениях стал называть себя писателем, стараясь до этого обходиться более скромным, как мне казалось, и официальным титулом: «член Союза писателей». Внутренняя причина этого мне представляется в том, что я серьезнее стал смотреть на звание и на призвание писателя. А обязан я этим одному разговору с А. С. Макаренко.

Давно, еще до войны и до «Марьи», написал я свою первую книгу о школе и воспитании — «Девятый «А». Напечатана она была по рецензии А. С. Макаренко, опубликованной в седьмом томе его собрания сочинений. Он же был назначен и ее редактором, и только смерть помешала ему довести это дело до конца, к великому моему сожалению. Но я хорошо помню наш как бы обобщающий разговор в передней его квартиры в Лаврушинском переулке при последнем расставании.

— Книга интересная, особенно ребята. Печатать, несомненно, нужно. Но сейчас она только явление, а могла быть событием. Не хватает проблематики.

От этой беседы о значении проблематики я и веду, по-настоящему, счет своего писательского бытия и в ней вижу исток всего дальнейшего процесса формирования моей творческой позиции.

Это сказалось уже на «Марье».

Едва демобилизовавшись по окончании войны, я пришел со своим замыслом «Марьи» в Союз писателей к его ответственному секретарю Д. А. Поликарпову. Сам по себе не писатель, а оргработник, он производил впечатление умного, но сурового, даже резковатого человека. Но это было у него, на мой взгляд, не природное нечто, а наносное, от долгого обладания властью. Поэтому, начав слушать меня с некоторым недоброжелательством, затем он несколько смягчился и спросил:

— А зачем вам это? У вас есть хорошая повесть, «Девятый «А», чистая, целомудренная. А нам нужно работать с молодежью. Продолжайте в этом духе.

— Нет, Дмитрий Алексеевич, — ответил я, — сердце занято «Марьей».

— Ну, смотрите. Кстати, а почему «Марья»? Не нравится мне это название.

— А мне нравится.

Дмитрий Алексеевич пожал плечами и молча снял телефонную трубку. Он позвонил в МК партии, рассказал о моем замысле и попросил помочь мне чем можно.

Кстати о названии. Много позже, когда была уже опубликована первая книга романа и слово «Марья» вошло в литературный обиход, появилась статья: «Марья или Мария Карповна». Автор ее, известный по тому времени писатель, утверждал, что «Марья» — это пережиток деревенщины и что для образа современной женщины больше подходит другое, более культурное имя: «Мария Карповна». Но в дальнейших поездках по стране я попал в колхоз, председателем которого была боевая, энергичная женщина, депутат Верховного Совета, и когда, рассказав о теме своей работы, я назвал имя героини, она так и встрепенулась:

— Марья?.. Это должна быть крепкая баба. Марья — это не Наталья и не Дарья. Это все равно что Иван. Русское имя.

Все это как будто бы мелочи, но очень важные.

Отстояв одно — тему, отстояв другое — имя, название, а вместе с тем образ, я отстоял себя, свою самостоятельность, которая легла потом в основу моей творческой позиции.

Я не хвалюсь, я анализирую. А если так, то я хочу проанализировать и еще одну историю.

Первая книга «Марьи» опубликована в 1947 году, в декабрьском номере «Нового мира». А примерно в это же время вышел роман Елизара Мальцева «От всего сердца» о колхозе и колхозных делах. В тон этому выспренному заглавию был и его поэтический зачин: «В синем небе кувыркались белые голуби», определивший и всю его розово-голубую тональность. Роман был выдвинут на Государственную премию, и в связи с этим состоялось его обсуждение в существовавшем тогда клубе писателей с участием представителей ЦК комсомола. Обсуждение шло в том же розово-голубом ключе, столь отличном от моей «Марьи» с ее «амбарушкой», Порхачевым, «человеком в очках», всем тем, что заставило потом Федора Абрамова поставить ее «особняком». Я долго крепился, но в конце концов не выдержал и выступил с осторожными, помню, но определенно критическими замечаниями. В ответ на это Мальцев в заключительном слове дал мне хорошую отповедь — я до сих пор помню ее тон и сопровождаемое строгим пошлепыванием ладонью по лакированному столу наставительное заключение:

— А товарищу Медынскому нужно меньше сидеть в кабинете, и тогда он увидит жизнь, как она есть.

А я тогда ездил из одного колхоза в другой, собирая материал для продолжения романа, и жена даже дала мне прозвище: «Турусы на колесах».

Так мы и определились тогда с Мальцевым как непримиримые антиподы.