Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 26)
Самой старшей и опытной из нас была имевшая за спиной уже собственные книги Копылова Любовь Федоровна, женщина со скорбным лицом и светлой душой. В нашем приемнике она написала и поставила со своими воспитанниками какую-то, не помню уже названия, но очень интересную музыкальную сказку, из которой ребята запомнили и долго распевали полюбившуюся им наивную веселенькую песенку.
А глядя на Любовь Федоровну, я, помнится, разродился небольшой самоделкой, посвященной событиям 9 января 1905 года, и сам же поставил ее силами ребят своего отделения.
Но ближе всех мы сошлись с Федором Каманиным. Для нас, да и по существу, он тогда еще не был писателем, а просто высоким красивым парнем, с пышной волнистой шевелюрой, в длинной военной шинели. Он был выходцем из Брянских, или, по-древнему, Брынских, лесов, всю жизнь не порывавшим связи с этим своим природным корнем. По характеру это был человек мягкий, доброжелательный, безобидный и необидчивый, вообще светлая душа, и за это жена его, такая же добрая и милая Наталья Васильевна, звала «солнышком». Эту общую их, нутряную и искреннюю, без всякого наигрыша, доброту мы скоро почувствовали на себе.
А у нас окончательно выяснилось, что моя Мария Никифоровна снова ждет ребенка, а учится в трудном, не очень интересном для нее институте и живет в студенческом общежитии, на пятом этаже, а я — здесь, тоже в общежитии. Что за жизнь? И мы, поразмыслив, решили, что в этих, реально складывающихся, обстоятельствах в основу своей жизни нужно положить все-таки формирование семьи.
Мария Никифоровна бросает институт и переходит опять на педагогическую работу, к нам, в приемник. Администрация дала согласие на это и обещание в будущем дать комнату. В будущем… А пока?
Вот тут-то и проявили себя наши друзья Каманины. Занимали они длинную и узкую, что называется «холстиком», комнату с одним окном и предложили нам до этого «будущего» поселиться у них, сами предложили, по своей инициативе и доброте.
— В тесноте, да не в обиде. Мы тут, вы там. Помиримся! — весело и непринужденно, указывая на противоположные углы комнаты, сказал Федя, хотя сам он до старых лет в письмах, когда приходилось, подписывался попросту, по-деревенски — «Федька».
Так мы стали друзьями до тех же старых лет, хотя жизнь его была сложная: он то жил в Москве, то уезжал в свои Брянские леса, то попадал в тяжелейшие переплеты, которые подстраивала ему злодейка-судьба, то вдруг, самому себе на удивление выкарабкавшись из них, снова появлялся в Москве.
И тогда мы встречали его, как родного, а наш маленький Вовка с нескрываемой радостью прыгал и кричал: «Дядя гым-гым приехал!»
Что значит «гым-гым», не понимал ни Вовка, ни сам дядя Федя, не понимали, конечно, и мы. Да это и не имело значения. Это была просто игра: Федя строил из пальцев «козюлю», делал страшные глаза и пугающим тоном произносил свое «гым-гым». Вовка в полном восторге смеялся и прыгал. А когда Феде случалось у нас переночевать, то утром, едва проснувшись, Вовка просил: «Дядя гым-гым, расскажи сон». И «дядя гым-гым» рассказывает. А сны он видел всегда самые удивительные.
— Ходил я, братец ты мой, на охоту. Настрелял целую сумку разных там уток, куропаток, иду домой. Глядь, а сумки-то у меня и нету. Остались только две утки, и то жареные, и одеты они у меня прямо на ноги, вместо штанов. Ну ладно! А только подхожу я к деревне, а навстречу собаки, большие, кудлатые. Учуяли они, братец, моих уток, как набросились на мои утиные штаны… Я закричал и проснулся.
Дети вообще отличают душевных людей, и Вова с «дядей гым-гым» стали друзьями. И всегда, когда он появлялся в нашем доме, для сына наступал праздник — смех, возня и разные россказни.
А рассказывать Федя любил и умел, с интонациями, с тонкостью ви́дения, с детальностью изображения и юмором. Если он начнет рассказывать, то рассказывает все: как собачка бежала, как хвостик держала, и как он заблудился в лесу, и чего испугался, и чем оказалось то, чего он испугался, и какой сон видел, и перескажет этот сон во всех подробностях и переживаниях. Начав рассказывать о какой-нибудь бабке Агафье, он с такой же обстоятельностью расскажет и о ее зловредной дочке Анютке, и зяте Никитке, и как они поссорились, и из-за чего, и какие слова при этом говорили, и как чуть не подрались, а если попутно зацепит кого-то еще, то расскажет и о нем, и все так же весело пришепетывая и смешливо поблескивая глазами, с тем же задором и увлечением. Это увлечение сначала увлекает и тебя, и ты пробуешь следить и за бабкой Агафьей, и за зятем Никиткой, и за их перебранкой и перепалкой. А потом точно раздается какой-то щелчок, и ты, по требованию собственного логического строя, говоришь себе «стоп» и начинаешь раскручивать все обратно, прослеживая эту непрерывную, словно без точек и запятых, нить рассказа: а с чего все это началось, и к чему ведет, и вообще — что к чему? Словцо кочан капусты — снимаешь один лист, другой, пятый, десятый и где-то в самой середке обнаруживаешь логическую сердцевину рассказа. Это утомляет, иногда сердит, Федя это чувствует, но не обижается, а просто переадресует свои рассказы к моей Марии Никифоровне, которая причудливо сочетает математичность своего ума с чисто женской страстью поболтать и, следовательно, послушать. А потом и я перестаю сердиться и начинаю понимать, что это не простая и вовсе не пустая болтовня, здесь тоже своя логика, логика восприятия и художественного мышления, логика его личности и незаурядного и самобытного таланта, которому начинаешь завидовать.
Так мы и сдружились, почти по Пушкину — «вода и камень», «лед и пламень».
Ну, «лед и камень» — это явно для красного словца, а если проще, то по типу и складу своему друг мой был больше художником, и я ему иногда в чем-то завидовал, а во мне все-таки больше сказывалось логическое, «мыслительное» начало, и потому я внутренне продолжал свою старую «коронную», вернее, кровную тему религии.
Но работа есть работа, и поэтому основную массу времени и сил брала, конечно, она — прямая, трудная и требовавшая знаний. Иной раз это заставляло углубляться в такие детали, как, например, форма ручки слесарного молотка, и по этому вопросу — так как в приемнике у нас была и слесарная мастерская — я ходил на какой-то семинар в существовавший тогда «Институт труда» Гастева на Петровке.
Да и вообще работа требовала расширения знаний, и общих и педагогических. Сделал я попытку поступить во второй Государственный университет на Усачевке (ныне пединститут имени Ленина), экзамены сдал, но в приеме мне простой почтовой открыточкой было отказано по социальному происхождению. Пришлось пополнять образование самостоятельно. Об этом напоминают мне теперь сохранившиеся каким-то образом очень подробные и обстоятельные конспекты:
Каптерев — «История русской педагогики»» Пере — «Дитя от 3 до 7 лет», Мейман — «Лекция по экспериментальной педагогике», Бехтерев — «Психика и жизнь».
С особым интересом я и теперь перечитываю конспект книги Лазурского «Классификация личностей». Мы так увлеклись разными общими проблемами — ролью труда, местом политических знаний, методическими, а что еще хуже, административными требованиями в деле воспитания — и забыли, что и воспитатель и воспитуемый — личности. А личности-то, оказывается, разные и по внутреннему богатству, и по объему и направленности интересов, и по уровню развития, и по характеру, и интенсивности психических проявлений. Есть личности пассивные, активные, рассудочные и аффективные, покорные и волевые, приспосабливающиеся и приспосабливающие, а есть и извращенные, упрямцы и насильники, расчетливые эгоисты и беззаветные альтруисты, вожди и жертвенники.
Ой, какие разные, оказывается, люди!
А параллельно я занимался в антирелигиозном семинаре при Бауманском райкоме партии под руководством известного антирелигиозника тех лет Федора Путинцева, который дал мне очень важную и интересную тему «Социальные корни религии в СССР».
Пытался я вкрапить антирелигиозные вопросы и в свою педагогическую работу. Вот на нескольких исписанных расплывшимися чернилами страницах какие-то и для чего-то тезисы «Основы антирелигиозного воспитания» с тремя большими разделами: 1. Философские предпосылки. 2. Эмоциональная основа. 3. Педагогический подход.
А вот — совсем уже курьез! — пачка анкет, по которым я проводил индивидуальные беседы с воспитанниками, беседы наивные и в социологическом отношении неграмотные, с лобовыми, навязчивыми вопросами. Обычно из этого ничего не получалось, и я отмечал это в своих записях.
«Говорит с иронией, с усмешкой — «басни это», надоело про басни говорить, и действительно говорит неохотно».
«Говорит не очень охотно, иногда насупившись, иногда усмехаясь. Часто заметно, что он просто не решается говорить. При обосновании своих религиозных взглядов проявляет недостаточную живость мысли, как будто вспоминая что-то, для чего он не находит нужных слов, а заученные слова забыл. Наоборот, при рассказе о пережитом, например о смерти отца, рассказывает охотно и живо».