Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 25)

«Стыдно: позор сказать, что эти дети — наше будущее, наша опора, гордость и сила» — так заканчивается этот ее доклад Феликсу Дзержинскому.

Только большевик мог с такой беспощадностью вскрыть беды и недостатки того дела, на котором он сам работает и с которым связаны лучшие его идеалы и цели. Это не обывательское паникерство, не клеветническое наушничество, а боевая большевистская самокритика. Так же, по-большевистски, воспринял этот страшный доклад и Дзержинский, нравственную сущность которого я почувствовал и по его тюремным дневникам:

«Я хотел бы обнять своей любовью все человечество, согреть и очистить от грязи современной жизни».

Любовь и ненависть, но не корысть.

— Как я сильно пережил все это! — сказал он Асе Давидовне, прочитав ее доклад, и со своей железной решительностью взялся за дело: сделал личный доклад Ленину и заручился его поддержкой.

Так появилась сначала комиссия по улучшению быта детей при ВЦИКе, а потом, с увеличением размеров бедствия, — ДЧК, Детская Чрезвычайная Комиссия, во главе с самим Дзержинским, потому что детей действительно нужно было спасать в самом буквальном и чрезвычайном смысле.

Для полноты картины я позволю себе привести отрывок из того же очерка о поездке в Чувашию, прикрепленную по правительственной разверстке к Московской губернии.

«Теперь отправить пяток вагонов продовольствия дело, может быть, нескольких часов, а тогда поездка собиралась целых мучительных две недели — эти пять вагонов нужно было еще собрать из добровольных рабочих отчислений. Нужно было собрать теплые вещи для отправки детей в Москву. Все это длилось бесконечно долго, когда каждый день промедления стоил тысячи жизней.

Наконец поехали.

Четыре женщины ехали в холодных товарных вагонах, сидя на мешках на пятидесятиградусном морозе, стряхивая по утрам иней, покрывавший их за ночь. Нормальной езды до Шихран — сутки. Они тащились пять дней. Не помогли ни аршинные мандаты, ни красные плакаты на вагонах: «Не задерживайте помощь голодающим». У самой Москвы на станции Сортировочная простояли почти двое суток, и только телефонное обращение к Дзержинскому ускорило отправку. И дальше все то же — скандалы с железнодорожниками, убеждения, просьбы, ругань, угрозы арестом и медленное переползание от станции к станции. А на длинных, как сама бесконечность, остановках, особенно по ночам, — посменные дежурства у вагонов, охрана порученного груза, оберегание каждого зерна.

Чем ближе к месту, тем больше признаков голода: обозы беженцев, толпы крестьян на станциях, безмолвно провожающих грузы, предназначенные другим.

Шихраны…

На вокзале большая толпа худых, изможденных людей. Тихой, но нескрываемой радостью загорелась она, когда узнала, что груз дальше не пойдет, останется здесь, им, их детям, и в один час вагоны были разгружены. Работали все, не считаясь ни с чем, шатались и падали под тяжестью мешков, подбирали вместе со снегом рассыпавшиеся зерна овса и, как лошади, жевали их в неуемной жажде насыщения.

А дальше — путь до Чебоксар, столицы Чувашии, скорбный, полный незабываемого ужаса. Однообразная степь, мертвая и безжизненная. Только снег поскрипывает под полозьями саней, которые еле тянет истощенная крестьянская лошадь.

Деревня полтораста дворов. Но и она такая же мертвая, такая же безжизненная. Ни ребячьих криков, ни собачьего лая, ни баб у колодцев. Большинство изб заколочено — целые семьи или уехали, или вымерли. Но вот дверь не заперта. Входят. На кровати лежит мертвая мать, а рядом с ней ребенок сосет окоченевшую грудь. Больше никого. Дальше — мертвый отец и двое детей. Мертвый ребенок и обезумевшая мать. Царство мертвых.

И через весь этот ужас четыре женщины, четыре работницы несли коллективную волю московских пролетариев спасти эти тысячи людей, сохранить их для новой жизни, идеи которой горели и в этом страшном дыхании смерти».

Детей вывозили эшелонами из Чувашии, Татарии и других голодающих районов, и сами они бежали, кто как мог, наводняя Москву, превращаясь в беспризорных. И, как пункт первой помощи, как медсанбат в прифронтовой полосе, организуется Центральный детский приемник — Москва, Бакунинская, 81 — в бывшем женском монастыре «Покровская община», а в просторечии тот самый Покровский приемник, в который я и явился со своей путевкой от биржи труда.

Туда, в эти огромные, по-казарменному расположенные, квадратом, корпуса, вливались разные потоки разных человеческих несчастий — из вагонов, эшелонов, с вокзалов, из подвалов и котельных, из уличных асфальтовых котлов и отделений милиции. Кстати, по данным того же документа, за 1921—1922 годы по всей стране было изъято с улицы и так или иначе устроено семь с половиной миллионов беспризорных детей. Это был поистине фронт.

К нам приводили и к нам сами приходили ребята — кто в остатках домашнего тряпья, кто в дамских туфлях с отбитыми каблуками, кто в поповской шляпе или замызганном красноармейском шлеме, мы их одевали, обували, мы им давали постели с чистыми простынями и шерстяными одеялами, мы их лечили — от лишаев, от конъюнктивита, трахомы и многих других болезней — и, чему можно в этих условиях, учили. И изучали. У нас была специальная психологическая лаборатория, из которой вышел ряд известных впоследствии психологов, — мы составляли на детей характеристики, обсуждали их на педсоветах и направляли по детским домам.

В этом котле отражалась вся пестрая картина социальных противоречий и сдвигов, происходивших в стране.

В этом котле я варился семь лет — был воспитателем, заведующим отделением и заведующим приемником для особо трудных, здесь я познал и трудности так называемого трудного детства, и первые радости их преодоления. Все это очень пригодилось мне впоследствии.

…Проверещал милицейский свисток, и в быстром течении московской привокзальной улицы вдруг закружился небольшой людской водоворот. Дама в меховом манто, ученик с сумкой, замасленная молочница с бидоном за спиной — все, кому минуту назад было некогда, вдруг, забыв о делах, заглядывают через плечи других — что случилось?

А в середине — щуплый парнишка на костыле с подогнутой ногой и здоровенная баба в мужицкой поддевке и валяных сапогах с калошами. Ее пунцовое, обветрившееся лицо покрывалось белыми пятнами, меняясь в тон ее крикливому рассказу. А кричит она о том, что у нее только что утащили мешок с телятиной. Кто? — она не знает, их было много, этих «огольцов», но все разбежались, остался только этот на костыле.

— А какая телятина-то была! — всхлипывает она.

— Сама ты телятина! — обрывает ее мальчуган. — Что ты видела? Когда ты меня видела, дура мордатая?

Он со злобой плюет ей в лицо. Толпа кричит, негодует, а парень сыплет отвратительнейшей матерщиной. Лицо его от грязи совсем черное, лохмотья, или, как он потом выражался, лапсердак, еле держались на его плечах, и сам он, шагая на костыле, как-то странно дергался всем телом.

Подошедший милиционер и его и бабу доставил в отделение милиции.

Потом этот парнишка оказался у нас в Покровском приемнике и даже прижился в нем. Он был такой же худой, но уже чистый, в казенном, но аккуратненьком, вместо своего «лапсердака», костюме. Он работал в сапожной мастерской, был старостой группы и наконец вступил в комсомол. Тогда он и признался мне, что мешок с телятиной действительно украли они с ребятами, устроили «шухер», пустили «на перетырку», значит по рукам, а сам он со своим костылем стоял «на стрёме», и нога у него была подогнута тоже «понарошку». От нас он был направлен на производство, работал на обувной фабрике, имел квалификацию мастера, стал ударником и даже получил там комнату.

Все это давалось очень непросто, с большим напряжением сил, часто на последнем пределе, когда жалость и любовь перемешивались и боролись с естественным возмущением, негодованием, а то и озлоблением, когда ослабевали тормоза и люди переходили границы человеческого терпения. Упомяну в связи с этим и показательный судебный процесс, когда ряд педагогов по материалам, поднятым «Комсомольской правдой», был осужден за побои. Были побеги, индивидуальные и коллективные, с хищением одеял, одежды и другого имущества. Были трагические происшествия со смертельным исходом. Все было.

Покровский приемник являлся поэтому не только школой, через которую проходили, с разными, конечно, успехами и результатами, сотни и сотни беспризорных и часто очень трудных ребят. В этих трудностях и схватках со множеством разнообразных, самобытных и исковерканных характеров получили закалку и те, кто с ними работал, люди тоже различных склонностей и талантов. Из нашей психологической лаборатории вышел А. Смирнов, будущий вице-президент Академии педагогических наук, в коллективах наших отделений работали талантливые, макаренковского склада, педагоги, начинающие художники, будущие артисты и ряд писателей: ныне покойная Любовь Копылова, вятич, кряжистый, словно дуб, Кожевников Алексей Венедиктович, будущий автор романов «Брат океана» и «Живая вода», не наживший тогда еще своей знаменитой бороды, и Каманин Федор Георгиевич. Раньше всех оставил нашу педагогическую стезю Кожевников; написав о беспризорных несколько книжек, он уехал потом на строившийся в те годы Турксиб, результатом чего был его первый роман «Магистраль».