Григорий Медынский – Ступени жизни (страница 24)
Но, выходив меня, жена тоже тяжело заболела и сама, ее взяли в больницу, а в это время умер наш первый ребенок.
Мы остались одни, и вся наша «культурная миссия» и вообще жизнь в этом неуютном месте как-то поблекла. А к тому же, в связи с надвигающимся в стране голодом, учителей сняли с пайка.
Одним словом, мы решили уехать и после ряда жизненных переплетений, проектов и поисков оказались опять в родных краях — Никифоровна в Москве, а я в Медыни. И вот в наших семейных архивах мне попалось мое письмо тех дней, письмо жене, любопытное для той ступени моей жизни.
«Я в Калуге. По пути зашел в Городню навестить своих.
Боже мой! Какая же все-таки затхлая атмосфера у нас в доме.
Отец и Ирина очень не ладят, в чем, кажется, повинны оба — я, по крайней мере, не мог стать ни на ту, ни на другую сторону. Отец пьет, очень сильно пьет и пребывает в безделии, лежа на своем, как он говорит, «Синае», т. е. на печке, и услаждая себя разговорами — то защищает «живую церковь», то проклинает ее, то негодует на советскую власть за то, что она не привлекла «живые силы» страны, то ругает и хоронит эти «живые силы», т. е. интеллигенцию, в чем, кажется, совершенно прав.
Ирина рвется из дому, так как, по ее словам, отец мешает.
А Тоня уехала совсем, потому что от отца нет жизни.
А сегодня ночевал у своих товарищей по гимназии, тоже поповских сынков. Узнал судьбу многих других ребят — один в Москве, другие в Питере. Не знаю, как те, но эти плохо разбираются во всем — на все такие наивные отсталые взгляды. Скучно с ними.
В пятницу 13 октября читаю публичную лекцию. Все идет хорошо. Афиши расклеены. От налога освободили, за помещение взяли дешево — 20 % сбора. Каков он будет — сказать трудно. (При полном сборе моя доля — 360 миллионов рублей.) Жду спокойно, не беспокойся и ты. Меня волнует, как устроилась ты, как здоровье? Совсем изболело сердце у меня только об одном — погода такая плохая, дождь словно нанялся, а у тебя нет галош, ну как совсем потеряешь здоровье.
Афиша о моей лекции, кажется, вызвала интерес. Еще бы — «Человек или божество?». Загвоздка! Встретился я с одним земляком, который кончил духовную академию и теперь читает где-то лекции по философии. Он очень заинтересовался моей темой, рвется выступить, но боится. Он — кантианец и в разговоре стал развивать кантианскую точку зрения. А я враг кантианства.
В афише я поместил приглашение представителям религии для участия в прениях. Интересно — как откликнутся. Я даже хочу, чтобы они были, так как уверен в своих силах. Не знаю, как пройдет и чем кончится лекция и какой сбор будет, этим обозначится моя дальнейшая судьба. Во всяком случае, к 7 ноября я буду у тебя.
Да! Встретил сегодня Щербакова, нашего бывшего директора. Изменился, осунулся, постарел, гордая когда-то голова ушла в плечи, одет плохо. Поговорили с ним. Жалеет школу, которая оказалась разрушенной, когда «повеяли новые веяния». Потом порасспросил меня, чем я занимаюсь, осведомился: «не большевик вы еще?» И, получив отрицательный ответ, спросил: «а как у вас развивается большевизм?»
Вообще, может, действительно в партию вступить, да не попасть, очень большие рогатки — пять поручителей нужно с пятилетним партийным стажем и пятилетнее кандидатство. Куда мне! А жалко!
Ну хватит, наболтал я тебе много, зато отвел душу. Вот только что даст мне лекция и как определится моя судьба. А к 7 ноября я у тебя буду. Жди».
Об этой пресловутой лекции напоминает мне сейчас сохранившееся с тех дней вещественное доказательство — афиша, напечатанная на тонкой, чуть ли не на папиросной бумаге розового цвета. Она гласит:
«Калуга. Клуб командных курсов. В пятницу 13 октября 1922 г. такой-то имярек прочтет лекцию на тему:
Содержание…»
Чего там только не было: «Религиозно-философский кризис нашего времени», «Формула религии», «Научный пессимизм и его критика», «Вопрос о логической возможности допущения бога», «Этическая проблема», «Бог-истина и бог-добро», «Живая церковь и ее оценка», «Где же правда?» и т. д. и т. п.
Откровенно сказать, я уже не очень помню, какие расчеты в своем междупутье тех дней я строил тогда на исходе этой лекции и чем и почему этим самым «определится моя судьба»? Но ясно одно — что какие-то, очевидно продиктованные растерянностью, мои очень большие и решающие расчеты были, но не оправдались — народ на лекцию пришел, но не так много, и во сколько «миллионов» вылилась моя доля от сбора, я не помню. Особых дискуссий тоже не получилось, хотя какие-то разговоры все же были.
А исполнилось из всех моих планов, видимо, только одно: 7 ноября 1922 года я действительно приехал в своих стоптанных сапогах к моей Никифоровне в Москву, и мы за какие-то большие миллионы купили ей на рынке новые галоши.
А я стал устраиваться на работу.
ГЛАВА ПЯТАЯ
ПОКРОВСКИЙ ПРИЕМНИК
Когда я прохожу теперь мимо пивных ларьков с их разношерстной клиентурой, выстроившейся в длинные терпеливые очереди, я их называю «биржей труда». Горькая шутка. Это потому, что при этом у меня всегда всплывает в памяти въевшееся в душу, как угольная пыль в кожу шахтера, воспоминание о таких же длинных и терпеливых до безнадежности очередях в Московской бирже труда тех далеких лет. Помещалась она в большом красивом доме в Рахмановском переулке, где теперь находится наше союзное Министерство здравоохранения.
Громадный зал, до отказа, впритык, набитый людьми. Они часами выстаивали в очередях, которые, извиваясь и переплетаясь между собой как змеи, тянулись каждая к своему окошечку, а в окошечках их встречали до изнеможения усталые и от этого часто тоже люто, по-змеиному злые девчата. «Работы нет». «Работы нет».
Вот тут я на практике, на своей собственной шкуре понял, что значит — пролетарий. Я тоже день за днем, как пролетарий, выстаивал в этих очередях, в переполненном человеческими запахами зале и каждый день слышал убийственные по своей безнадежности ответы — «работы нет». А у меня нет и дома, нет крыши над головой и постоянного места на ночь. Зато у меня есть забеременевшая второй раз жена, следовательно, семья, о будущем которой нужно думать уже сейчас. Поэтому я еще и еще иду в этот гудящий безнадежностью зал, подхожу к осточертевшему злому окошечку и слышу: требуется педагог в Покровский приемник. Пойдете?
— В Покровский приемник? — недоумеваю я. — А это что такое?
— Пойдете — увидите. Ну как? Решайте быстрее, не задерживайте очередь. Согласны?
— Что за вопрос? Конечно.
И я получаю направление в этот непонятный для меня Покровский приемник.
Сама трагедия разыгралась в прошлом году, двадцать первом, когда солнце, словно очумелое, жгло месяц, другой, третий над всем Поволжьем и всеми прилегающими к нему губерниями, когда в воздухе стояла духота, будто в жаркой, натопленной печи, сухая, мертвящая; когда земля раскалилась и начала трескаться, и все, что с весны зазеленело на ней проснувшейся радостью и силой жизни, стало блекнуть, сжиматься и сохнуть, и над измученней и истощенной семилетними войнами страной нависла зловещая тень Царь-Голода. Люди сушили тогда и толкли солому, мох, липовое дерево, ели лошадей, собак, кошек, другие, обезумев от ужаса, ехали куда глаза глядят от надвигавшейся неминучей смерти.
Об этом страшно вспоминать, и не всякий этому теперь поверит, но это было.
Помог мне вспомнить это и всю атмосферу того времени мой очерк «Ася Давидовна Калинина», напечатанный в журнале «Красная новь» в 1932 году, когда я уже стал писателем, и особенно один использованный там официальный документ.
«Война, голод, эпидемия с каждым часом все больше и больше уносит в могилу отцов, матерей. Количество сирот и беспризорных детей растет с ужасающей быстротой. Дети неорганизованной беспорядочной массой идут куда-то на юг, соединяются, образуют целые эшелоны, раскидывают целые лагеря. Волна беспризорности, порожденная разрухой, войной, все шире разливается по Советской России, напрягающей последние силы в борьбе с контрреволюцией. Не хватает средств вобрать всю эту массу бродячей детворы в детские дома. Детские дома, рассчитанные на 40—50 человек, вынуждены вмещать 150—200 человек детей. Ни о каком оборудовании здесь не может быть и речи. Целые дни дети проводят в лохмотьях, прямо на полу, ложатся на охапки соломы, на стружки, которые меняются крайне редко и все кишат паразитами, заживо объедающими детей. Посуды нет, дети едят из каких-то грязных баночек из-под консервов… Острый недостаток кухонной посуды заставляет готовить один суп в две-три смены в течение всего дня, и дети, как голодные зверьки, часами простаивают у дверей кухни, толкаются, дерутся, рвут свою долю из рук, едят обжигаясь и давясь…»
«Ткани в 1920 году выдано по 6 вершков на ребенка, — говорится в другом документе. — Ползолотника ваты на ребенка, одна пара холодной обуви на 39 человек и одна пара валенок на 312 человек, одно одеяло на 312,4 человека и одна пара чулок на 214 человек.
Местные работники, отчаявшиеся что-либо сделать, предлагают пустить детей по миру».
Это был доклад А. Д. Калининой, в прошлом прошедшей через годы подпольной работы, тюрьмы и эмиграции, а в советские годы в течение десяти лет возглавлявшей в Москве борьбу с беспризорностью, награжденной за это орденом Ленина.