Григорий Лолишвили – Шелуха (страница 8)

Пора было приниматься за работу. Амиран оттёр тряпкой пот с лица и принялся напевать вполголоса:

«ам калатши ра да райия?

квели, пури, хачапури, цицила -а-а-а, цицила да-а-а.. цицила да-а-а-а,

чадеби, джонджоли, чинчила…» 8

Не переставая напевать, он вымыл с мылом руки, надел белый халат и колпак и взялся за тесто. Оно показалось чуть жестковатым. Амиран задумчиво провёл ладонью по щеке и принялся тщательно месить, чтобы довести тесто до нужной ему вязкости.

Размяв как следует послушную белую массу, он принялся очень быстрыми отработанными движениями делить тесто пластмассовой лопаткой на порции. Каждый новый кус сначала плюхался на весы. Весь процесс был систематизирован по ГОСТ-у, отработан годами практики, работа была привычной и спорилась.

Разделив весь замес, Амиран приступил к самой художественной части трудового процесса – лепке. Он взял первый бесформенный кус теста и вылепил колобок. Угрожающе расставив указательный и средний пальцы он проделал в шаре два глаза. Поскольку пальцы Амирана были плотными как сардельки, глаза получились широко открытыми. Казалось, что колобок удивлённо таращится, обнаружив вместо родных бабушки с дедушкой небритого дядьку в докторском халате и колпаке. Не давая ему опомниться, Амиран театрально вытянул руку и второй раз за это утро продекламировал: – «О, бедный Юрик!». Потом он сплющил колобок, опять превратил в шар, размял и неожиданно ловко вытянул так, что перед ним оказался сырой хлебец шотис пури вполне готовый занять место в строю. За первым появился второй, за вторым третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой… Амиран не лепил, а творил. Он работал с такой самоотдачей, что казалось имея безграничный запас теста, он бы вылепил целую планету с горами, лесами, пустынями и водоёмами.

Вскоре перед ним рядами лежала первая партия хлеба, которой предстояло испечься, чтобы поспеть к завтраку нескольким десяткам семейств. Чувствуя себя генералом на строевом смотре, беспокойный Амиран увлёкся так, что отдал честь и негромко сказал на довольно правильном русском языке, хоть и с грузинским акцентом: – «Здравствуйте, товарищи солдаты! Поздравляю с прибытием к месту службы». Ряды сырых белых хлебцов хранили молчание.

Амиран снял с полки специальную длинную лапку – доску с уложенным на неё мягким ватным наполнителем обтянутую полотном. Он положил на лапку первую заготовку из теста, аккуратно её расправил и подошёл к каменному колодцу разогретой печи. Перегнулся через край, не обращая внимания на жар, и пришлёпнул лапкой тесто на кирпичную стенку колодца так низко, куда только мог достать. Тесто послушно прилипло к горячим кирпичам. Амиран сходил за другой заготовкой и снова скрылся по пояс в печи. Так он нырял и выныривал пока не заполнил весь колодец вкруговую снизу доверху. Покончив с этим, он прикрыл отверстие печи круглой крышкой из фанеры и с наслаждением вымыл разгорячённое лицо холодной водой.

ГЛАВА 3

Высокая молодая женщина с умными синими глазами, которым подходило кобальтового оттенка синее платье, по длине чуть прикрывавшее колени, со старомодным, но в то же время радующим око свежестью белым кружевным воротником, стояла у окна просторной комнаты глядя во двор замкнутый кирпичными стенами боковых флигелей. Под одним из флигелей тоннелем проходила сводчатая арка, которая вела на улицу. В конце её, под сенью полукруглого свода угадывались очертания железных ворот и ограды из металлических прутов с затейливыми копейными наконечниками.

Женщина вряд ли видела стену с аркой и воротами, её задумчивый взор был устремлён сквозь материю. Левая рука свободно лежала на спинке стула, правой она придерживала отдёрнутую тюлевую, с узорами похожими на паутину, занавеску. Длинные тёмные волосы не отягощённые ни лентами, ни заколками-невидимками, свободно опускались на плечи. В этой фигуре сочетались женственность и не показное, не наигранное, а какое-то природное спокойствие, обычно означающее волю, уверенность в себе и понимание что можно и чего нельзя требовать от жизни…

Ирма носила грузинскую дворянскую фамилию, утратившую к 1981-му году блеск, но сохранившую звучание. Её дед Константин К выпускник Тифлисского военного юнкерского училища, которое он окончил в 1912 году по первому разряду с присвоением звания подпоручика с 1 годом старшинства, встретил октябрьскую, а затем февральскую революцию в чине поручика на юге России, куда был направлен в формировавшийся полк.

После фактического распада Российской империи в 1918 году, оценив ситуацию, он принял решение сменить военный мундир на гражданское платье и вернуться в Тифлис. Путешествие на родину по превратившейся в штормовое море России, заняло более двух месяцев. Свободно владевший русским языком молодой человек, в зависимости от ситуаций в которых он оказывался, выдавал себя то за торговца, то за переодетого красноармейца, то за связного белого движения, то за анархиста. Молодость, кураж и удача сделали своё дело и Константину, или Котэ, как его называли на родине, посчастливилось придти с пароходной оказией сначала в Батуми, а затем добраться до Тифлиса.

Его немедленно арестовали по подозрению в шпионаже, находившиеся у власти социал-демократы. В тюрьме, где бывший поручик провёл около месяца, он познакомился с неким господином, который прибыл в Грузию по поручению ЦК большевиков. Он проникся симпатией к образованному молодому грузину, решил, что тот будет ему полезен и попытался даже завербовать его для, как он выражался, «партийной работы на месте».

Котэ ответил вежливым отказом, но, когда подозрения в шпионаже отпали и его должны были освободить, согласился передать зашифрованное послание от нового приятеля его «знакомым». Этот, не получивший продолжения эпизод, спас его в 1921 году, когда в Грузию вторглась Красная армия и республику советизировали. Начались аресты бывших царских офицеров и в местном отделении ЧК, куда доставили нашего героя, его узнал один из высокопоставленных чекистов – человек, которому он в своё время передал послание от ленинского эмиссара из тюрьмы.

Его признали благонадёжным, отпустили, выдали мандат и даже справку, что «предъявитель сего, Константин К, несмотря на происхождение, являлся участником борьбы за установление советской власти». С таким документом можно было ничего не опасаться. Тот же знакомый чекист рекомендовал его инстуктором на пехотно-пулеметные командные курсы.

Июнь 1941 года сорокапятилетний Котэ встретил, будучи преподавателем Тбилисского горно-артиллерийского училища, а в 1942 году он пошёл на фронт, попав в артиллерийский дивизион и прошёл с ним огонь, воду и медные трубы до капитуляции Германии. В 1945 году с ранением и боевыми орденами он вернулся в Тбилиси к жене и дочери, и продолжил преподавать в артучилище.

Дочь Константина и Веры – Нино в начале 50-х годов вышла замуж и родила девочку. Её назвали Ирмой. Вскоре после этого родители девочки погибли в автомобильной аварии. Ирму воспитали дедушка и бабушка....

Луч солнца дотянулся до длинного деревянного балкона, огненным канатоходцем промелькнул по бельевым верёвкам, по сухой виноградной лозе, скользнул по перилам, вспыхнул на оконном стекле, пронзил похожую на мраморную вуаль занавеску, за которой стояла женщина в кобальтовом платье, и преодолев все преграды, мягко лёг на её руку, лежащую на спинке стула. Между окном и женской рукой в воздухе осталась ровная полоса яркого света, в которой золотыми искорками полыхнули застигнутые врасплох пылинки. Ирма вспомнила вечер, когда очень похоже, в свете фонаря, как загнанный в прозрачную ловушку рой пчёл, метались снежинки…

***

До спасительной станции метро было рукой подать, каких-нибудь тридцать – сорок шагов. Но эту заметённую снегом дистанцию надо было пройти под обстрелом. Редкие в южном городе снегопады становились кошмаром для женского населения. Группы беззаботных юнцов – школьников и студентов с упоением подстерегали девушек и молодых женщин во дворах, на улицах, у парков. Отовсюду летели заранее заготовленные туго слепленные снежные шары. Они хлёстко врезались в спины, в грудь, в колени (вызывая вопли восторга), проносились совсем рядом (сопровождаемые воплями разочарования), увесисто взрывались снежной пылью на пальто, шубах, куртках пока несчастная жертва уносила ноги, скользя по льду или хлюпая по слякоти, в зависимости от температуры воздуха. По головам не бросали, но бывало промахивались и попадали даже в лицо. Когда это случалось, воинственность немедленно сменялась раскаянием. Пострадавшую окружали, успокаивали, извинялись, бережно вели под локти, следили, чтобы не упала, а виноватому строго говорили: – «Э-э-э то! Магари хар ра!», что означало: – «Хорош-ш-ш! Нечего сказать!». Впрочем, стоило появиться новой девице, как пострадавшую тут же оставляли на произвол судьбы, не оглядываясь даже, если при этом она падала или валилась на колени, её судьба никого больше не волновала, чтобы самозабвенно открыть огонь по новой мишени.

Если девушка шла с кавалером, их пропускали, как парламентёров, без обстрела. Существовал неписанный кодекс поведения на улице – если девчонка идёт с парнем, её не трогать.

Мимо Ирмы прошли две студентки, безрассудно утратившие за разговором бдительность. Подростки занявшие плацдарм перед метро замерли, расчётливо выжидая чтобы не спугнуть добычу дальним малоточным броском. Девицы вошли в зону обстрела и оказались под шквалом десятков летящих в них снежков. Завизжав от страха и прикрыв лица сумками, они бросились к метро, обстреливаемые почти в упор. Последние снежки взорвались на каменной стене в полуметре от закрывшихся дверей с запотевшими стёклами.