Григорий Лолишвили – Шелуха (страница 10)

За железной оградой в саду русской церкви зеленели кипарисы, мелькали кусты. Женщины в платках заходили в раскрытые двери храма. Чуть поодаль стоял молодой священник с редко растущей светлой бородкой и в куртке надетой поверх длинной до пят рясы. Алик поймал себя на странной мысли подойти спросить совета, но прошагал мимо ограды, решив, что тот сочуственно выслушает и выскажет какое-нибудь подходящее фисософски глубокомысленное напутствие вроде: «а кто не грешен?» или «не суди и не судим будешь».

«Нет, не то. Самому придётся решать. Всё самому. За церковь тут не спрятаться как ни крути», – подумал он и вспомнил вчерашний вечер…

Вернулся с работы в половине седьмого. По дороге купил у старушки перед станцией Марджанишвили два букетика фиалок, маленьких скороходов весны. Открыл дверь. С порога услышал неразборчиво бубнящий телевизор, приглушивший его приход. Дверь кухни была неплотно прикрыта. «Наверное соседка зашла кофе попить с Ирмой. Анжела или тётя Нанули, а может Роза Абрамовна с первого этажа. Подойдя к двери собрался войти поздороваться, но услышал незнакомый женский голос и невольно помедлил одно мгновение, которое перевернуло всю его жизнь.

«Ирма, детка, ты бы сказала мужу! Как скрывать такое?! Да мало ли что у кого было до встречи с супругом! Ты ведь его тогда и не знала ещё. Если что до свадьбы и случалось, так то наши женские тайны. Хоть сама понимаешь как на это в Грузии смотрят. Конец света! Девственность потеряла, всё гулящая! Но всё-таки это полбеды, можно умолчать. Но у тебя то случилась беременность! Прерванная, аборт делала.Теперь вот сама говоришь деток завести не можете. А, если это связано? Нет, детка, муж должен узнать от тебя. Мой бедный Ладо был виноват перед тобой. Но видишь, – женщина заплакала: – как жестоко Господь наказал меня за это. Но ты мужу расскажи, не скрывай, он должен от тебя узнать».

Алик услышал голос Ирмы: – Я всё это понимаю… слова пустые, ими не передать, что чувствую… Обманывать его нечестно. Так мерзко, гадко… самой противно! Я всё выстрадала, опустошила всё внутри себя… я… В глаза ему смотреть больно. А как сказать не знаю. И надо ли говорить, ведь для меня словно ничего этого не было».

Алик оглушённый услышанным повернулся, дошёл до входной двери, громко хлопнул дверью, словно только зашёл, крикнул «Я дома!». Вручил Ирме фиалки, но не поцеловал, как обычно, не смог. Вошёл на кухню, познакомился с гостьей. Только после её ухода он задал прямой вопрос. Выслушал, кивнул и молча ушёл испепеляемый тоской. Ноги сами привели его к Ашоту…

На углу Плеханова у станции метро Марджанишвили было уже многолюдно. Тяжёлые обитые медью двери с толстыми стёклами не успевали закрываться – в одну потоком вливался народ, торопящийся пронестись под городом на скоростном поезде, из другой выливался на улицу. Утро набирало обороты, людей и автомобилей прибывало, на асфальте нервно метались тени голубей, которые с сухим треском хлопали крыльями проносясь вкруговую над площадью, словно кто-то размашисто бил себя сильными широкими ладонями по литым бёдрам.

Всё это Алик видел каждый день, всегда чувствовал себя частью городской суеты, деталькой исправно работающего огромного механизма. Но сегодня он смотрел на город отчуждённо. В душе не ощущалась гармония, делавшая жизнь приятной. Обычно по пути на работу, его занимали мысли о проекте, сослуживцах, служебных разговорах, расшатавшемся кульмане, футболе, наступающем лете, и об этом думалось так спокойно потому что он знал – вечером дома его встретит Ирма, они обсудят день, поговорят обо всех этих милых пустяках, звеньев из которых и состоит цепочка событий. О том что с его проектом, какие новости в отделе, сколько ещё протянет кульман, насколько серьёзна травма Владимира Гуцаева, который разыгрался и забивал по голу в каждом матче на кубок кубков в этом году, поужинают, может сходят в кино. Алик дошёл до площади с клумбой в центре, и cвернул направо на проспект Плеханова.

***

Солнце поднималось над городом окружённым горами, которые утренняя заря окрасила в нежно розовый цвет. Самые дальние отроги на востоке ещё тонули в тени. Где-то там в далёких речных низинах держался туман, траву покрывала роса, в кустах синих предрассветных оврагов вздыхали сонные птицы…

«Твою дивизию!» – со злостью выругался старший лейтенант с мотострелковыми значками на петлицах и с красной повязкой «Военный патруль». Он сердито разглядывал прилетевший сверху и севший аккурат над повязкой сгусток голубиного помёта. Офицер нетерпеливо стянул серую форменную перчатку и принялся ей брезгливо сбивать непрошенный дар природы к радости двоих следовавших за начальником рядовых патрульных.

–Хорошо, что не на погон вам насрал, товарищ старший лейтенант! – с удовольствием сказал худощавый солдат с насмешливым лицом, носившим следы перенесённой когда то ветрянки. Его товарищ – кривоногий увалень с красным деревенским лицом, и сдвинутой на затылок фуражке, открывавшей стриженый русый чуб, насмешливо возразил: – Это смотря куда на погон. Упала бы какаха рядом с третьей звёздочкой быть бы вам, товарищ старший лейтенант, капитаном.

Начальник патруля уловил насмешку.

–Хорош зубоскалить! Отставить разговоры! Совсем оборзели. Фуражку поправь! Это тебе не тюбетейка. Прикрой глаза козырьком. Они меня бесят.

–Так, товарищ старший лейтенант, как положено надета у меня фуражка…

–Буй тебе в карман положен! Оправь головной убор сказано! Ты в патруле, а не на базаре под Рязанью!

–Под Калугой, товарищ старший лейтенант. Калужские мы.

–Поучи меня географии ещё. Вот так, ещё, ещё ниже козырёк ставь. Чтоб на два пальца от переносицы. Вот теперь как положено. И больше усердия, а то не вижу того энтузиазма, с которым ты меня неумело поддеть пытался.

Солдаты видя, что начальство не в духе скисли и опять поплелись сзади.

Начальник патруля резко остановился и по охотничьи насторожился. На другой стороне площади, мелькнул зелёный армейский бушлат. Но уже в следующее мгновение он понял, что это не солдат, а гражданский, вероятнее всего рабочий, напяливший сохранившийся у него со срочной службы бушлат.

–Стой! Перекур, – хрипло скомандовал старлей. Они остановились у металлического бортика сбоку от зебры-перехода. Офицер откинул полу шинели, выудил из кармана брюк-галифе пачку «Колхиды» открыл её и увидел, что внутри осталось всего две сигареты.

–Не угостите сигареткой, товарищ старший лейтенант? – обратился к нему худощавый солдат.

–Последняя, – бросил старший патруля, – А ладно! Забирай вместе с пачкой. Пачку брось в ту урну, а не под ноги.

–Обижаете. Что ж я не понимаю? На площади, да ещё в патруле, прямо на тротуар хульну?

–А кто тебя знает!

Краснолицый увалень попросил приятеля: – «Оставь добить».

Тот нехотя кивнул, но заметив идущего прямо на них прохожего, торопливо толкнул краснолицего локтем.

–Не угостите закурить? – обратился увалень к среднего роста темноволосому мужчине с открытым, грустным лицом, который нёс спортивную сумку.

Алик остановился, достал пачку «Мтквари», протянул солдату. «Бери ещё, – предложил он, когда солдат робко вытянул одну сигаретку: – Да бери больше не стесняйся».

–Хорош побираться! – окрысился старший лейтенант на подчинённого, – Позорите армию перед населением!

–Да ладно, тебе, командир, – примирительно возразил Алик, – Я сам срочную служил, у солдат всегда с табаком кисло.

–А где служил? – успокоившись поинтересовался старлей. – Поваром или хлеборезом?

–Почему поваром или хлеборезом?

–Так вы кавказцы любите работать при кухнях. Ну и умеете устраиваться. Это я не в обиду, наоборот, молодцы мол. Да и готовите добро.

–Нет, я на севере служил. В ракетных войсках, командиром пусковой установки. А готовить как раз совсем не умею.

–Командиром пусковой? В ПВО выходит. А должность то офицерская! Это как?

–Верно в ПВО. Зенитно-ракетная часть под Ленинградом. Я как и ты офицером служил, только ты кадровый, а я «двухгодичником». Забрали сразу после политеха, у нас при ВУЗ-е военная кафедра была. Значит я лейтенант запаса, инженер. Понимаешь? Вот меня в ракетчики и определили.

–Понятно. – кивнул офицер. – А я из Воронежа. Слышал может выражение: «город Воронеж не догонишь».

–А до Грузии где служил?

–В Минске. Белоруссия.

–Ну и где лучше? Как считаешь?

Старлей пожал плечами: – «Сложно сказать. Свои плюсы, свои минусы… У вас тут, конечно, потеплее. Потом в Грузии фруктов полно, соки фруктовые, хоть обпейся ими! Персиковый нектар я первый раз здесь попробовал. Густой как кефир. Вкуснятина. Конечно здесь с продовольсствием получше будет. Сыров много разных, лимонады всякие. Куры и сосиски в гастрономе часто бывают, не говоря уже о колхозных рынках, Там вообще коммунизм. Таких рынков как у вас я в Минске честно говоря не видел. В Минске не так обильно с пропитанием. Но вот если сказать молочное, так оно там покачественнее местного будет. Сметана, творог, простокваша гуще и жирнее, чем здесь… Зато опять же – у вас водочный рай. Водки, коньяки свободно в магазинах на полках рядами стоят и никаких очередей! Просто чудеса в решете! Как солдаты на плацу. И никому по ходу до них дела нет. В Воронеже у нас такое дело расхватали бы в одну минуту. А здесь никто и не смотрит. Может оттого, что местные больше вино пьют, а не водку. А вот кому здесь туго приходится так это офицерским жёнам».