Григорий Лолишвили – Шелуха (страница 12)

По соседству с поклонниками хаши, прожигали утро любители пельменей. Здесь всё обходилось без ярких красок, без драматизма, без тучегонителей в серой униформе. Посетители заправлялись едой, как автомобили горючим. Они не искали в пельменях счастья, а торопливо поедали их, не давая остыть. Политые жидковатой сметаной бледные пельмени скромно теснились в тарелках не окутанных той атмосферой праздника, который витал над дымящимися мисками с золотистым хаши. На вилки размеренно без огонька накалывали один пельмень за другим, потом возили ими по остальным, вынуждая делиться сметаной, после чего отправляли в рот. Десятки жующих ртов под сметанными усами, ряды отборных орлиных носов крупного кавказского калибра, медноострых взглядов копьями пронзающих мелькающие на улице женские пальто ниже спин. Алик скользнул взглядом по сонному пельменному царству и проследовал своим курсом.

–Хм, – покачнулся один уже знакомый нам нос, обращаясь к соседнему, нарушив тем равнение ряда. – Видите прохожего, – нос указал на проходящего мимо заведения Алика. Соседний нос тоже развернулся в указанном направлении и утвердительно покачнулся снизу вверх.

–Час назад… это самое большее, брал хлеб в пекарне на Советской. Знаете там толстый пекарь, стихами любит разговаривать.

Сосед кивнул, не столько для поддержания беседы, сколько для её ускорения.

–Так вот. Этот, что проходил тут, напротив пекарни «Боржоми» пил. Очевидно утолял жажду. Его жена из дому выставила. Продавец хлеба сказал – его знает.

–Очень интересно. И что дальше? – немного раздражённо отозвался сосед, тщательно подбирая наколотым на вилку предпоследним пельменем, закруглённые, как руины античного амфитеатра остатки сметаны на тарелке.

–Его жена никому не отказывает. Ну вы понимаете о чём я. Любой может поудить в её заводи, – выдал клубничную сенсацию «Санчопанчо». – Адрес хотел взять, но пекарь зажал. Знаете никто не хочет рыбными местами делиться. – Он повернулся к соседу, ожидая реакции. Однако, того больше интересовал последний пельмень, на который сметаны осталось совсем мало, что огорчало едока.

Перед тем, как отправить остатки завтрака в рот, он спросил «Санчопанчо»: – «Что же это вы? Горячий шотис пури покупали, а завтракаете пельменями». Тот махнул рукой, в которой держал вилку.

–С женой поссорился. Пришёл домой в отличном настроении. Горячий, как солнце хлеб принёс, а она мне в чай сахар не положила. «Сам говорит, пожалуйста, положи. Вот на столе сахарница, а мне причесаться надо и губы накрасить, на работу опаздываю». Представляете, батоно?! Даже стыдно повторить такое. Губы красить! Что они – картина или потолок?! Ты человеком будь! Встань на час раньше, если не успеваешь. Моя бабушка вставала в пять утра скотину кормила, бельё в холодной речке стирала. Стиральную машину в глаза не видела то-о! Потом? Потом корову доила. Кукурузную лепёшку успевала мужу испечь! О помаде вообще не слыхала. Даже не знала что такое бывает на свете. Словом всё настроение мне испортила. Ну, я швырн… аккуратно положил хлеб на стол, повернулся и ушёл.

–Молодец, – с сарказмом ответил сосед, разделываясь с последним пельменем.

–Но этот гусь то каков, а? Жена изменяет, а он как ни в чём не бывало по улице ходит.

–Говорите пекарь вам рассказал?

–Ну да, он ещё…

–Пекарь вам, а вы мне. Незнакомому человеку. На женщину наговариваете, мужа судите. И заметьте, никого из них даже не знаете. Своей жене из-за того, что замоталась, как запряжённая в колымагу лошадь и сахар вам в чай не положила, хлебом зарядили. И не стесняетесь об этом рассказывать в пельменной. Сплетни разносите как горячие пирожки. Да этот пекарь… Он известный на весь район сказочник! Его прозвали Мучной Шекспировед. Муч-ной! В прошлом году он меня уверял, что к нему лично Эдуард Шеварднадзе по утрам приезжает за свежим хлебом, чтобы о Шекспире поболтать. Если язык размять с утра хочется, о футболе бы говорили. Ведь такой матч вечером, а вшивый всегда о бане!

–Шеварднадзе разве не в Ваке живёт? Не у Круглого сада? Далеко ведь сюда тащиться… Хотя, конечно, Дато Шекспир легендарный вор! Личность. О таком и поговорить лишний раз не грех. Но всё-таки зачем о нём по утрам разговаривать?

Сосед молча поглядел на него, покачал головой, поднялся и вышел на улицу.

***

Ветер раздул застывшую занавеску, и в окно ворвался громкий непрошенный гудок автомобильного клаксона. Он резко оборвался, ветер утих, занавеска опала.

Ирма нервничала. Она посмотрела на часы. Около восьми утра. По средам у неё было два урока – третий и четвёртый в восьмом и десятом классах. Средняя школа, где Ирма преподавала английский язык находилась недалеко от дома.

«Как раз, успею постирать», – решила она.

Ирма собрала в жестяный таз бельё и вышла на просторный деревянный балкон – галерею, на который выходили двери соседей. Сухие доски заскрипели под ногами, ворчливо приговаривая: – «Стирать стирать…».

Ирма переживала, и этот скрип усиливал тоску, делал её совсем беспросветной. Она старалась ступать по полу легко, чтобы он не ныл, не мотал душу. Но таз полный белья был слишком тяжёл. Ноша оттягивала руки, делала шаги неровными и полновесными. И доски под ногами вели себя как клавиши ненастроенного рояля.

В конце галереи располагался водопроводный кран с гигантской, квадратной раковиной, очень удобной для стирки. Женщины предпочитали стирать здесь вручную, когда позволяла погода.

На перилах сидел упивающийся весной рыжий кот с верхнего этажа. Горящими, как сигнальные огни семафора, глазами он не отрываясь смотрел вниз, наблюдая за симпатичной кошкой, выгибавшей грациозную спинку под толстыми узловатыми ветвями старого инжира. Кот не удержался и восторженно зашипел. Кошка выстрелила взглядом вверх, увидела кота, кокетливо провела лапкой по мордочке, лизнула её и и нежно сказала: – «Мяу». Рыжий кот, не отрывая взгляда от её томных зелёных глаз, встал и наигранной леопардовой походкой пошёл по перилам. Он мягко перемахнул на карниз, оттуда прыгнул на перила первого этажа и пружинисто соскочил на землю. Оказавшись внизу он выпустил когти передних лап и провёл ими по асфальту, в знак того, что имеет самые серьёзные намерения.

Сверху раздался оглушительный детский крик: – «А-а-а!». Кот от неожиданности вздрогнул и припал к земле, а кошечка метнулась к растущему в центре двора инжировому дереву, которое соседи называли Одинокий пастух, взлетела по его стволу и притаилась среди веток.

Ирма поставила таз на дно раковины и открыла воду. Тугая струя ударила по краю таза, забрызгав лицо. Повернув вентиль, Ирма уменьшила напор и принялась натирать одежду хозяйственным мылом, которое продавалось крупными, лишёнными, изящества и ароматов мыла для рук, коричневыми брусками без всякой упаковки. Она намылила рубашки и бельё мужа, тщательно прополоскала, сразу развесила на бельевой верёвке прикрепив деревянными со стальными пружинками прищепками…

Дедушка Котэ с детства приучил внучку не тратить душевные силы на пустые переживания. «Дурные мысли не помогут, детка. Ими дела не поправишь. Главное сохранить выдержку и силы на действия, когда придёт их время», – говорил он, вместо утешения, когда маленькая внучка возвращалась из школы в слезах и принималась жаловаться на коварную подругу или придиру учительницу.

Вчерашний разговор с мужем внешне прошёл спокойно. Алик не расспрашивал, подробностями не интересовался. Он только спросил – отчего скрывала? Она ответила, что закрыла в себе навсегда и не хотела никогда вспоминать.

«Этого не было. Я заперла и выбросила ключ. Сможешь понять прими, прости, забудь. Если нет… я пойму и приму твоё решение. Ты имеешь право не простить меня. Но, если простишь, давай никогда к этому не возвращаться. Пройдём мимо, этого никогда не было. Я не хочу, чтоб мы жили, как мыльной опере». Он кивнул, вышел из комнаты и она услышала, как Алик открыл ключом дверь и запер за собой.

Грубое хозяйственное мыло плохо размыливалось, скользило, норовило выскочить из руки. В голове сами собой складывались какие то неуклюжие бессмысленные словосочетания.

"Мыла мало мыло мило тёрла кофту мыльным мылом мило тёрла всё замылив мыло мало и немало мыло мило и немило", – бились в голове бездумные слова и осознав их тщетность, Ирма плеснула в лицо холодной водой. «Что ж решать тебе, Ал», – подумала она.

Когда не стало деда Котэ, самого близкого человека, Ирма ушла в себя. Тогда, задолго до встречи с Аликом, она училась на первом курсе Института иностранных языков. Она замкнулась, молча, спокойно, как учил её дед, но потеряла интерес ко всему, как бывает, когда теряешь на время вкусовые ощущения и не чувствуешь ни вкусов, ни запахов. В это время к ней приблизился сосед по дому Ладо. Его призывали в армию, он выбрал момент, проявил напор, Ирма уступила. Без любви, без чувств, без желания. Ей не исполнилось тогда и восемнадцати. Она была совсем неопытной, растерявшейся от горя девочкой, которой пришлось делать аборт. Ладо погиб на учениях на первом году службы.

Ирма содрогнулась. Она вспомнила, как кусала от боли платок, закидывала голову так что видела верхнюю часть окна за спиной. Стекло было неплотно занавешено зелёной клеёнкой вроде той какую в больницах подстеливают под простыни. Когда Ирма закидывала голову она видела как по мутному стеклу снаружи барабанят струи проливного ливня. Стук дождя она не слышала, но в тоже время чувствовала его всем телом, словно он хлестал не по оконному стеклу а обжигающе больно сёк её наполовину обнажённое тело.