Григорий Лолишвили – Шелуха (страница 11)

–Это отчего? – не понял Алик.

–В оборот сразу берут. На улице завидят блондинку и каждый второй клеиться к ней начинает. Вот на днях мою жену частник подвозил. Я, говорит: в цеху работаю, женское бельё шьём, лифчики в основном. Моя жена… ну дура баба чего с неё взять, возьми и спроси: а нельзя ли у вас купить, если хорошее качество… Ну, ты сам понимаешь в стране вечный дефицит всего…

–Ну и?

–А тот отвечает: можно. Ну почему же нельзя. Особенно, если я сам на тебя его надену. – Старлей недовольно скривил губы, – Ну вот зачем так с чужой женщиной? Я, конечно, понимаю, некоторые наши бабы сами себе такую славу создали, но всё-таки не по людски как-то. Но что характерно, при этом денег за проезд с неё не взял.

–Согласен, – ответил Алик смутившись, словно сам оказался виноват.

–А ты женат?

–Женат, – кивнул Алик.

–Слушай, – старлей замялся, – просто чудо как любопытно… А правда, что кавказские женщины до свадьбы все, как одна девственницы?

Алик замялся не зная, что отвечать. Сейчас этот вопрос бил ему не в бровь, а в глаз.

Выглянувшее из-за высокого здания, построенного при Сталине на месте когда-то стоявшей на этой площади немецкой кирхи, солнце ослепило и он заслонился ладонью. Раздался длинный переливистый до тошноты свисток. Он напугал голубей, резко взметнувшихся с клумбы посреди площади. Прятавшийся всё это время за гладким широким стволом платана, гаишник с белой портупеей поверх шинели, торопливым шагом направился к зелёному «Запорожцу» с грунтовым пятном на переднем крыле, который объезжая остановившийся перед ним «Москвич» пересёк двойную линию и оказался на встречной полосе.

–Ну как бы тебе это самое… Не все как одна, конечно. Так не бывает, чтобы прямо все, как одна, но, большинство девственницы. Ну считается, что этим женщина доказывает уважение, любовь своему мужчине, сохранив себя для него одного. Я так полагаю… В общем, традиции, – сказал Алик и неожиданно для себя добавил, – Восток ну…

Это дополнение прозвучало оправданием, словно он сомневался в незыблемости традиций и возникла какая-то досадная двусмысленность, но старлей кивнул, показывая, что одобряет сказанное.

Докурили, разговаривать больше было не о чем, обменявшись рукопожатием они разошлись, думая каждый о своём…

Автоинспектор пересёк проезжую часть, грозно взирая на послушно останавливающиеся перед ним автомобили. Непокорные водители издалека завидев маячущую на дороге белую портупею гаишника из необъезженных диких мустангов становились ручными лошадками.

Из «Запорожца» навстречу милиционеру поднялся наголо бритый мужчина средних лет, среднего роста и средней комплекции. У него были живые глаза и очень подвижное лицо, отображающее его настроение. Водитель ослепительно улыбнулся милиционеру. Но ответной улыбки не получил так как представитель власти скептически оценил его средство передвижения и понял, что много тут не возьмёшь, а стало быть улыбаться нечему. Он приложил руку к козырьку и по отработанной годами привычке очень неразборчиво назвался: – «Испктр Пунчитцецссс»,– что могло было означать инспектор Дучидзе, а могло и инспектр Буачидзе или инспектр Кучидзе.

–Что я сделал, уважаемый? Зачем остановил среди бела дня?! При людях позоришь. Не дай бог знакомые увидят. Что подумают то-о-о!

–Что хотят пусть то и думают. Вы пересекли двойную линию, выехали на встречную полосу, чем создали аварийную ситуацию.

–А, что я должен был делать?! А? Отвечай! «Москвич», как разбойник посередине улицы встал. Всю дорогу мне закрыл. Ты волка отпустил, зайца поймал. А я в театре работаю, на репетицию опаздываю! – Нарушитель в разговоре тонко подчеркнул свой театральный статус, надеясь на амнистию. Но искусство оказалось бессильным.

–Где вы работаете, гражданин, меня не касается. Вы нарушили правила уличного движения. Ваши права, талон и техпаспорт. А кинотеатр здесь не при чём.

–Не кинотеатр. Какой там кинотеатр?! Театр.

–Ну пусть будет театр. Одно и тоже. И там, и там на стуле сидишь. Но к делу это отношения не имеет.

–Но я же артист! – с апломбом возразил нарушитель и словно стал выше ростом, – Опаздываю на утреннюю репетицию. Мы «Дневник Анны Франк» ставим для детей. Да это же политический вопрос! Ты срываешь спектакль! Встаёшь на пути воспитательного процесса! Что? По твоему дети не должны знать про зверства нацистов? Вот же театр, вот! Двадцать метров не доехал! Я фашиста играю. Видишь режиссёр голову заставил побрить. Что? Мало тебе?

–А, что фашистам у нас разрешено ездить по встречной полосе?

–Конечно нет? Ну что вы? – льстиво засмеялся артист.

–Были бы вы, уважаемый, фашистом я бы сейчас не в талоне вам дырку поставил, а в другом месте, – невозмутимо озвучил инспектор свои намерения касательно дырки в талоне, чтобы нарушитель живее раскошелился, – Не тяните время э-э-э, оно для меня деньг… ибсс… бесценно.

–А ты на футбол сегодня идёшь? – попытался придать беседе развлекательный характер, бритый нарушитель. – Я полагаю наши выиграют. А ты, как считаешь?

–Не знаю, не знаю. «Фейенорд» вам не «Кастория».9 Это очень сильный противник. Не знаю. Давайте уже права, э-э-э, кацо! Вам репетировать, а мне зарабатыва… то есть заработался… в смысле работать с нарушителями общественного порядка! Видишь сколько их, нарушителей, – милиционер нетерпеливо мотнул головой, имея в виду автомобили на проезжей части, и его глаза блеснули, как только, что отчеканенные монеты, – А я один! И каждый из вас мне чего-то объяснить пытается. Нарушил так без лишних слов расплатись… я хотел сказать извинись и езжай себе дальше.

Артист понял, что открутиться не получится, сник, достал книжечку водительских прав, с заранее вложенной «на этот случай» за загиб обложки пятирублёвой купюрой и понуро подал инспектору, пробормотав: – «Посмотри, что можно сделать».

Тот приоткрыл права, ловким движением опытного факира, двумя пальцами дотронулся до купюры и она мгновенно растаяла в воздухе, а права вернул владельцу: – «Больше не нарушайте», и опять приложил руку к козырьку. Оба притворялись, что никакой пятирублёвки в глаза не видели.

Охотник и жертва повернулись друг к другу спинами.

«Лучше, чем ничего!», – подумал гаишник, возвращаясь в укрытие.

«Чтоб ты подавился!», – подумал артист, садясь в «Запорожец». Трогаясь с места он с неудовольствием заметил, как гаишник перепрятал его пятёрку из рукава шинели в карман.

Чуть поодаль стоял военный патруль. Два солдата курили, а офицер разговаривал с молодым мужчиной, прижимающим к себе спортивную сумку. Они пожали друг другу руки и пошли в разные стороны.

«Броуновское движение, – устало подумал работник сцены, трогаясь с места, – Хорошо бы перед началом пропустить стаканчик прохладного вина. Надо заглянуть к осветителям».

ГЛАВА 5

Аллюминевые ложки черпали густое крутобёдрое море. Они волновали и разбрызгивали его огнедыщащую поверхность, вырывали из пучины наваристые обломки кораблекрушений, за которые цеплялись клейкие кусочки требухи, островки разваренных сухожилий и сегменты остропахнущего чеснока. Всё это уносилось ввысь, проходило между смыкающимися и размыкающимися Симплегадами и с шумом скрывалось в чавкающей пещере. Время от времени из глубины пещеры показывалась розоволипкая Сцилла. Она тянулась к верхней Симплегаде, шумно проходилась по ней сметая всё что пыталось укрыться на жёстких кустах и утаскивала добычу обратно в пещеру, из недр которой неслось урчание Харибды. Ложки вёсла вновь погружались в волнующееся море, так корыстно подбирая его дары, что с минуты на минуту следовало ожидать прибытия вооружённого трезубцем Посейдона, который если и не появился до сих то лишь оттого, что не мог решить сможет ли он вызвать бурю более сильную, чем бедствия порождаемые вёслами ложками.

Утреннее поглощение хаши, густого супа из коровьих ног и рубца, напоминающего своей ячеистой текстурой вафельное полотенце, находилось в самом разгаре. Пельменная, предприимчивый заведующий которой придумал по утром варить хаши, чтобы увеличить торговый оборот, имела стену смежную с райотделом милиции Первомайского района. Это удачное обстоятельство обеспечивало питательный завтрак, которого хватало до ужина, заступающим в 7:00 на охрану правопорядка района милиционерам полка ППС, сменявших сотрудников полка ночной милиции, которые закончив ночное дежурство также являлись подкрепиться хаши.

Хаши варили всю ночь, чтобы к шести утра встретить ранних посетителей, среди которых преобладали люди в серых милицейских фуражках, уважающей себя глубокой миской горячего супа с островами из мяса, костей и рубца. К хаши подавали шотис пури – грузинский хлеб, который милиционеры по деревенски обильно крошили в миски, а также соль и давленный чеснок. Едоки сами по вкусу сдабривали напресно сваренный суп солью и чесноком и, не теряя времени запускали в него видавшие виды общепитовские аллюминиевые ложки.

Без пятнадцати минут семь, сытно подкрепившись, разрумянившиеся от горячей пищи пэпээсники утирали жирные губы и распространяя крепкий запах чеснока, спешили в райотдел за табельными пистолетами, рациями и инструкциями от командиров взводов. Через полчаса после этого наступало время завтрака ночной милиции. Невыспавшиеся, но довольные тем, что ночное дежурство закончилось, жадно вдыхающие ароматы чеснока и горячего мяса, рядовые и сержанты со здоровыми крестьянскими лицами заполняли помещение и принимались орудовать ложками, черпать густое крутобёдрое море, волновать, разбрызгивать его огнедыщащую поверхность, вырывать из пучины волнообъятые острова, крутобокие корабли и плавающие на поверхности наваристые обломки кораблекрушений, за которые цеплялись клейкие кусочки требухи, разваренных сухожилий и сегменты остропахнущего чеснока…