Григорий Лолишвили – Шелуха (страница 4)

–Да не нужно, Ашот! К чему это? – чуть раздражённо сделал Алик попытку вернуть подарок, но Ашот уже успел переместиться к воротам. Он напоследок махнул рукой и скрылся. Гулко стукнула железная дверь.

Прижимая к груди нежданный гостинец, Алик поплёлся по спуску к Советской, щедро орошая окрестности крепким винным духом, жизнерадостно струящимся из сумки. Мысли путались, сбивались, цеплялись друг о друга.

«Что здесь было раньше? – с напускным интересом, стараясь отвлечься от действительности думал Алик, глядя под ноги, силясь не споткнуться спросонья. – Лет триста назад или пятьсот? Интересно. Вот бы взглянуть! Хотя эти линейные восприятия истории неверны. Триста лет назад творилось одно, а пятьсот лет назад, скажем так: совсем другое. Ну, а, если ещё раньше…вот если взять скажем… лет семьсот назад, восемьсот или даже тысячу? Что происходило на этом месте ровно одну тысячу лет назад? Как выглядела местность? Хм, представим… Сейчас здесь асфальт, паршивый, но всё-таки… Частные дома стоят да машины с камнями подложенными под колёса, чтобы вниз с горки не скатились… А в древности представим-ка, хм… Поросший лесом холм вёл вниз. Выравнивался он там где сейчас проложена улица Советская.

Так, так. Причём, наверное, то место было покрыто особенно густыми зарослями. Ведь там скапливалась дождевая вода потоками стекавшая с косогора после обильных апрельских ливней, разрыхлявших «землю взрытую ростками», утоляя мартовскую жажду.1

Затем опять начинался спуск. Он вёл уже до песчаного берега Куры, – продолжал размышлять Алик, испытывая облегчение от этих простых приятных мыслей, – Зверья наверное тут водилось немало. В утреннем тумане размыто скользили тёмные силуэты ланей. Дикие свиньи ступали осторожно, чтобы не поскользнуться на пробившейся из-под смытой дождём земли, скалистой породе. Камни чередовались с полосами вязкой глины. Кабаны с усилием вытягивали ноги из глинистой почвы, оставляя на ней отчётливые глубокие следы своих парных копыт, быстро заполнявшиеся водой. Торопливо поспешая на водопой, они опасливо втягивали ноздрями воздух принюхиваясь, чтобы заранее уловить запах волка или медведя. Где я читал что в древности здесь водились львы и гепарды, и даже горные леопарды забредали так далеко? Кажется у Константина Гамсахурдия в "Десница великого мастера"… Или нет? Интересно правда это или вымысел?

Над неосвещёнными солнцем ещё чёрными кустами, натужно хлопая крыльями взлетали длиннохвостые медно-красные с зелёным отливом сонные птицы. Как по-русски хохоби? Не фазан ли? Древние охотники били фазанов из луков, их жёны тужили мясо этих птиц с луком и травами, готовили из них чахохбили.2

Тут стройность мыслей Алика нарушилась, и они начали терять очертания. Так кучевые облака в ветренный день теряют чёткость контуров и становятся размытыми собираясь в слоистую бесформенную мглистую пелену. Поток сознания смешался с глубинными слоями информации неосознанно и произвольно накапливаемой мозгом…

«Голова гудит. Голова – поле ржи разрываемое железными комбайнами. Э-э-эх кто чай железом мучает?! Его бы собирать воздушно, руками как в Индии и на Цейлоне. Это должна быть ручная работа, а не механизированная. Бережно собирать сочные нагретые горячим солнцем самые верхние листики чая. Женские ручки сборщиц шаловливо дотрагиваются до кустов, скользят по стеблям снизу вверх, находят нужные листья, прикасаются к ним самыми кончиками пальцев, мягко захватывают невинными пальчиками. Бутоны бесстыдно розовые в соку, налитые соцветья манящие будоражащие кровь как хорошо. Но всё это иллюзия, фата моргана, озеро на асфальте, озеро которого на самом деле нет. Под колёсами один сухой асфальт, нефтяной ублюдок. И дорожная пыль. Всё пыль. И чай пыль, и голод пыль, и горе пыль, и счастье пыль, и мораль пыль. Мораль на глазах становится пылью. Нессъедобное становится пищей. Махабхарата…».

Алик спохватился, взял мысли под контроль, придал неорганизованному потоку сознания стройную форму, словно мысленно расставил в нём знаки препинания.

«Вот я и до Советской улицы добрался. Как же есть хочется. Сейчас бы яичницу с – по деревенски крупно наструганным луком да жареными помидорами… И хорошо бы к этому добавить кусок сочащегося молоком сулугуни! Да-а-а. Или с гудинским сыром из овечьего молока, тоже очень неплохо. Ах что это за сыр гуда! Жирный со слезой, с желтоватым оттенком будто позолотой покрыт, такой пахучий что спящего за стенкой соседа разбудит. Его бы сейчас на горячем ломте шотис пури, да стаканом крепкого сладкого чая. Сразу бы всё представилось по другому. Вроде что-то сегодня хорошее намечалось, а что именно не помню… Ладно, вспомню ещё. А пока закурить разве? За неимением лучшего завтрака…».

В поисках курева Алик пошарил по карманам, обнаружил ключ и нескольких сложенных вчетверо купюр – десятирублёвку, две достоинством в пять рублей, несколько трёхрублёвок, затёртый рубль да ещё на рубль мелочи. Машинально пересчитав деньги, он вернул их на место, и скосил глаза на нагрудный карман ставший пристанищем изрядно помятой, но не побеждённой пачки сорокопеечных сигарет «Мтквари». На пачке был изображён одинокий всадник у крепости. Его конь вздыбился над крутым обрывом. Сцена разворачивалась на фоне огромного бронзового солнца придававшего тревоги и драматизма.

Миновав несколько переулков Алик вышел на Советскую улицу, вопреки своему названию застроенную сплошь дореволюционными зданиями. Дома словно приветствуя его, благосклонно блеснули металлическими кровлями. Это первые солнечные лучи осторожно коснулись крыш противоположной от Алика стороны улицы, аккуратно разделив её вдоль, на освещённую и теневую половины.

Свет плавно полз вниз по стенам заполняя собой всё больше и больше пространства, вытесняя тень, фотографически проявляя за собой на хмуро выглядываюших из под оскудевшей штукатурки рядах дореволюционного кирпича, сухие узоры платановых веток колеблющихся от ветра. На покрытом арабесками трещин старом асфальте замерцали золотые квадраты и треугольники, словно улицу украсили чистыми половичками, и сумрак рассвета пополз прочь, волочась вслед за ночным мраком вытесняемым светом пришедшим с востока.

Впрочем, в этот ранний час дела обстояли по утреннему нестабильно. Солнце то скрывалось за облаками, и тогда на город набегала тень, то выглядывало и тени разом сжимались. Они прятались от света в укромных местах за домами, деревьями, под автомобилями. Тени использовали любые мимолётные укрытия. Скрываясь от света они скользили, и превращались в меняющие очертания безвольные, подчинённые чужой воле, марионеточные контуры. В следующее мгновение солнце опять жмурилось и кудрявые обрывки теней торжествуя мгновенно сливались в одно сумеречное море, в котором разом тонул город.

Проходя мимо хлебного магазина, где кроме «буханок» и «караваев» также продавали с пылу с жару выпеченный шотис пури – традиционный грузинский хлеб, Алик свернул за угол и оказался у пекарни. – «Амиран, конечно, уже явился на работу» – подумал он и гулко стукнул костяшками указательного и среднего пальцев по закрытому окошку. Оно немедленно приотрылось, словно там внутри спозаранку ожидали именно этот стук, и в проёме показалось красное лицо – их с Ашотом друга – пекаря Амирана. Алик и Амиран с детства жили в одном «итальянском дворике».

Амиран слыл в районе оригиналом, знатоком Шекспира, которого он почитывал в свободное время и очень любил «близко к тексту», не всегда понимая точный смысл русских слов, цитировать. За это его уважительно называли Шекспировед, пока какой-то злой язык не заявил, что цитаты Амирана покрыты густым налётом муки. После этого быстро разошедшегося по району уточнения, Амирана за глаза стали именовать «Пхвилис шекспироведи» – Мучной шекспировед, что звучало менее уважительно и даже насмешливо, поэтому так его называли исключительно за глаза, что принимая во внимание его рост и вес, было вполне оправданно.

–Ва-а-а! Доброе утро! Какие люди! – дружелюбно провозгласил Амиран, и проявил ошеломившее Алика понимание оперативной обстановки, – От Ашота возвращаешься? – Тут он вспомнил подходящие к случаю слова и, по своему обыкновению, как любил, сдобрил прозу поэзией: – "Как утро в красном халате по мокрым горам слезает!»3

–Вот те на! Откуда ты знаешь, что я от Ашота иду?

–Так вчера вечером за мной его сын Лёвик прибегал. Отец дескать с дядей Аликом, закусывают, лёгкий ужин… туда сюда. Хорошо сидят, даже можно сказать отлично и вас поджидают.

–Так ты же не пришёл.

–Не пришёл, – подтвердил Амиран, – Ясное дело что не пришёл. Устал вчера очень. Можно сказать выбился из сил. Работы привалило невпроворот. Два лишних замеса делать пришлось после обеда, а Тариэл на больничном. Второй день не выходит подлец. У него зуб болит. Беда! Вопалился и бедняга на стену от боли чуть не лез всю ночь. Вот. А вчера взял отгул и поутру побежал в стоматологию на Плеханова. Ну вот. А там студенты практиканты, понимаешь? Ничего пока не умеют, ни бормашину водить, ни укол поставить. Но все в бой рвутся, хотят лечить людей, создают движение. Как пираньи на пациентов кидаются со своими плоскогубцами.

–Ну и что?

–Ну и то! Стоматолог его спрашивает: – «Не возражаете, батоно, если ваш уважаемый зуб студент осмотрит? Они у меня на практике от института, все как на подбор, ласковые и обходительные, как корова моей бабушки Цицино.