Григорий Лолишвили – Шелуха (страница 3)
Всё ещё улыбаясь, Алик открыл глаза и щурясь разглядел над собой колеблющейся зелёный балдахин, который сначала расплывался в его сонном взгляде, но через мгновение обрёл резкость очертаний и превратился в молодые ещё не набравшие соков апрельские листья раскачиваемые ветром. Томящая ностальгическая нотка достигнув высшего предела резко оборвалась.
Прошлое и настоящее торопливо теснили друг друга и толкаясь локтями, занимали свои места, формируя: сегодня, вчера, позавчера, расставляя события как фигуры на шахматной доске, восстанавливая событийный ряд. Из ночного небытия вытекала река нового дня взрослой жизни, в которой не было ни детства, ни мамы, ни пододеяльника на верблюжьем одеяле, ни надежды на то, что всё это когда-нибудь повторится.
Сердце тоскливо сжалось. Алик чувствовал себя обманутым. Это наваждение заслонило всё остальное, и он не вспомнил, того, о чём должен был бы в это утро подумать прежде всего. Но уже через несколько секунд разочарование утратило остроту, притупилось как лезвие, по которому провели напильником, и сменилось по утреннему замедленным потоком сознания, словно новый день был прохладной речкой и требовалось тронуть её ногой перед тем как заставить себя окунуться.
«Ветер, листья, дерево… Голова ноет и в горле пересохло. И этот винный вкус застрявший так глубоко в глотке. Он же всё и объясняет. Пить хочется. Да где я вообще? Кажется сад Ашота. Ну да, вот же яблоня, вон стол. Ашотовский дом, крышу давно надо перекрыть. Уфф, прохладно. Хорошо что спал в носках. Кстати почему я спал в носках? И в брюках, ты смотри… И в рубашке. Провёл ночь не дома, даже Ирме не позвонил. Ирма… Пустота в сердце. Нет, пониже в животе. Отчего тревога ощущается животом? Вон как оно всё обернулось. Щемит, ноет, зажимает, рвёт, режет, болит, свербит… Всё сразу, всё вместе. Не по себе…».
Вспомнив вечер и всё что ему предшествовало, Алик так резко отбросил одеяло которое скукожилось своими узорами в недовольную гримассу, словно верил, что вместе со старым одеялом отбросит от себя свои беды. Он сел и зашарил ногами в носках по сырой траве разыскивая туфли. Душила глухая тоска от неясных мыслей, от предчуствия чего-то уходящего, очень важного, без чего теперь ему непонятно как жить. Кроме того, он испытывал ощущение, что не помнит ещё чего то, пусть не такого важного, но долгожданного. Не хватало какой то забытой крупинки радости, чайной ложечки мёда, чтобы сдобрить это утро кисловатое как недопитое вино простоявшее всю ночь в стакане на столе.
Алик вяло копошился ногами под терявшей терпение ноющей раскладушкой. Сначала он нащупал один ботинок, затем другой. Потом долго изощрялся, терзая раскладушку, силился, вытягивал стопы и так, и эдак пытаясь подцепить свою обувь, но только затолкал её ещё глубже так, что всё равно пришлось опуститься на колени и запустить под раскладушку руку.
Наконец он обулся и посетил деревянный гостевой нужник. После этого, осторожно, чтобы не наступать на сладко спящие клубничные грядки окутанные едва заметным низким туманцем испарений от сырой земли, пересёк огород и направился к калитке. Навстречу ему от забора метнулась собака Ашота овчарка Марго. Алик был в этом доме своим человеком и она подскочила весело виляя хвостом. Наклонившись на ходу он быстро погладил её, почесал за ушами, и зашагал вдоль стены дома усеянной бесформенными пятнами свежей штукатурки.
«Не послушал меня Ашот! Надо было смоченной в воде жёсткой губкой растирать сразу как только штукатурка чуть подсохла. Тогда бы свежий цвет слился со старым и пятен не осталось», – машинально отметил Алик.
В открытом настежь окне первого этажа – окно находилось как раз на уровне головы взрослого человека, за дрожащей от лёгкого ветра прозрачной кружевной занавеской белел расчёсывающий длинные волосы женский силуэт.
«Лика, сестра Клары, – подумал Алик, – Она вчера гадала мне на кофейной гуще. Только вот не помню… Что нагадала?».
События вечера постепенно всплывали в памяти. Он отчётливо вспомнил, как выпив кофе, аккуратно перевернул маленькую чашечку. Кофейная гуща равномерно стекала по стенкам, оставляя на белом фарфоре узоры, в которых намётанный глаз уловит будущее. Алик поставил перевёрнутую чашку на блюдечко и передал Лике. – «Что же она нагадала? Не помню».
Обнажённая Лика стояла боком и не видела Алика. Её комбинация краснела на спинке кровати. Алик случайно увидел контур женской груди. Он смутился и почти сразу отвернулся, ускорил шаг, но миновав окно, лицом к лицу столкнулся с Кларой – женой Ашота. Сейчас эта встреча не сулила ничего хорошего.
Клара двумя руками несла окровавленный эмалированный тазик, в котором лежала только что зарезанная курица. Отделённая от туловища голова с полузакрытыми глазами ещё слабо шевелила клювом.
Почуяв запах крови Марго завертелась перед хозяйкой. Та прижав тазик к животу, двумя пальцами взяла куриную голову и бросила собаке. Марго поймала на лету, мотнула головой мгновенно с хрустом сглотнув угощение, и облизываясь преданно посмотрела на хозяйку.
«Ты, что это в окна заглядываешь? – подозрительно спросила Клара, – Эх! Совсем вы с Ашотом от рук отбились. Но он то хоть у себя дома выпивал, а ты… Уй ме! Жену не предупредил, заснул в саду, как босяк. Вроде культурный человек, малопьющий. А вчера, будто с цепи сорвался. Эх! Не накрыли бы тебя одеялом, простыл ночью. Ирма вся извелась. Я то ей вчера позвонила. Сказала, что ты у нас остался (Алик облегчённо вздохнул). Иди домой поскорей. Уж она тебе задаст! Ирма. И правильно сделает! Ашот проснётся и ему тоже мозги прочищу! И ему нагоняй будет! Среда сегодня, а не выходной. Была бы суббота, так сидите себе на здоровье! Отдыхайте. Мне разве чачи или угощения жалко! Если меру знать, как обычно, да пожалуйста. Кто хоть слово против скажет? А так что получается? Чистое безобразие. Середина недели, обоим на работу выходить. Ну как не стыдно?
Она обошла Алика, заглянула в окно, увидела Лику, которая заслышав их разговор уже успела одеть трусики, лифчик и комбинацию которая на свету оказалась не красной, а розовой, и с чувством, но безлобно, сказала сестре: – «А ты занавеску задёргивай, когда полуголая прыгаешь! Первый этаж, люди по двору ходят, сама должна понимать, не девочка, двадцать лет тебе. Уй ме!».
Не глядя на Алика, чуть понизив голос, но с расчётом, чтобы и Лика услышала, пожаловалась на сына: – Тут ещё Лёвик повадился по утрам мимо её окна шастать. Парню тринадцать, у него всё горит, не понимает, что двоюродная сестра. Глаза скосит в комнату, и шасть под окном туда, обратно, шасть! Ашот узнает изобьёт его. Никогда руку не поднимал на сына, но тут точно набьёт. Придётся лучше мне мокрым полотенцем проучить, как застану при таком деле ещё раз.
Лика сконфуженно прыснула. Клара покачала головой и уже спокойно сказала: – «Там у тебя вода свежая в кувшине? Налей стакан, подай человеку. У него небось в горле засуха, а сказать стесняется. И правильно делает. Знает что сам виноват». Она посторонилась и Алик подошёл к окну.
«Спасибо», – выдохнул он и жадно осушил стакан. Налей ему ещё, – велела Клара.
–Не надо. Спасибо. Я домой поскорей, – Алик глянул на часы, – шесть пятнадцать уже, а мне к девяти надо на работе быть. Извини Клара, дорогая, больше не повторится мамой клянусь, – Сделав микропаузу он не удержался от вопроса: – А как там Ирма, сильно нервничает?
–Рвёт и мечет, – отрезала Клара и, сопровождаемая по пятам Марго,
понесла обезглавленную курицу на кухню.
Лика опять рассмеялась и захлопнула окно.
Алик толкнул тяжёлую дверь распашных ворот, украшенных с наружной стороны стальными ромбовидными пластинами и направился было вниз по разбитому асфальту круто спускающейся улочки ведущей к Советской улице.
Тут его настиг заспанный, по утреннему небритый хозяин. Он был одет в домашнее – майку-безрукавку, наспех натянутые синие спортивные рейтузы и тапки на босу ногу, такие разношенные, что непонятно было какой из них правый, а какой левый. С одинаковым успехом каждый можно было носить на любой ноге. Ашот держал в руках небольшую спортивную сумку, приготовленную для гостя, очевидно, с вечера.
–Услышал ваши с Кларой голоса, понял уходишь, – приветствовал Ашот друга хриплым прокуренным с вечера голосом, прищурив тёмные блестящие, в бледном рассветном воздухе, как маслины глаза, – На вот, держи… Тут домашняя водка в бутыли. Не виноградная чача, нет. Корольковая самогонка… ну та, что тебе вчера понравилась. Знаешь что она мне напоминает? Сливовицу. Я пробовал, когда в ЧССР служил. Такая же душистая да забористая. Только та была из слив а эта из королька. Королёк с моего дерева, сам его собирал! Бурю тебе даю, а не водку! Ураган. И впридачу две бутылки моего домашнего Ркацители. Сумку потом вернёшь. Осторожно видишь одна ручка порвана. Погоди, дай ка я проверю, что хорошо закрыты, чтоб в пути не дай бог, не протекла выпивка. Ну-ка подержи, – Ашот подал Алику сумку, расстегнул змейку, обнажив три лимонаднобутылочных горлышка зелёноцветного стекла от руки закупоренных винными пробками, и по очереди доставая крутобокие бутылки перевернул каждую, проверяя нет ли хоть малой течи. Успокоившись на этот счёт, он благосклонно оглядел друга и напутствовал его, – Порядок. Ветерок попутный тебе в спину дует, цаватанэм, настоящий зефир! Валяй прямо домой к супруге, никуда не сворачивай.