Григорий Лолишвили – Шелуха (страница 2)
Послышался шум мотора. Приближаясь он растерял равномерность и рассыпался на отдельные звуки. Прорезалось утробное урчание мотора, перестук металла, выстрелы карбюратора, скрип кузова на выбоинах, ворчание покрышек жалующихся на неважные дорожные условия.
Грузовик, натужно пыхтя выполз из низины и пополз навстречу пешеходу. Небольшой, забрызганный серой грязью, серебрянно поблескивая на солнце ветровым стеклом он походил на навозного жука, который покачивая из стороны в сторону блестящим хитиновым панцирем валко по носорожьи переваливается на бегу по неровной земле.
На густо заляпанных глиной подножках по обе стороны от кабины, крепко держась за длинные крепления круглых зеркал заднего вида, чтобы не сорваться на перекатах и ямах, стояли мужчины с висящими за спиной двуствольными ружьями. В открытом кузове на досках установленных вдоль бортов сидели ещё несколько охотников.
Грузовик распугивая трясогузок, приблизился и с деревенской деликатностью остановился не доезжая до пешехода, чтобы не обдать его облаком густой пыли. Мотор облегчённо смолк и немедленно послышалось карканье пролетавших одна за другой пары ворон. Птичьи тени метнулись через дорогу и понеслись по кукурузе к лесу.
Водитель зевнул и внимательно посмотрел на пешехода определяя знакомы они или нет. Воспользовавшись остановкой, двое спрыгнули с подножек грузовика, чтобы размять ноги. Один из них, придерживая правой рукой двустволку, левой принялся хлопать себя по заправленным в солдатские кирзовые сапоги брюкам, сбивая с них серую пыль. Второй кашлянул, отвернулся в сторону чтобы сплюнуть, и пошёл вперёд, зорко оглядывая того, что шёл навстречу. Одну руку он держал на подсумке неполного патронташа, который перетягивал пояс. Наконец он признал:
«Ого! Лаэрт, ты ли это? Давно, давно не приезжал в родные края!», – он оглянулся на грузовик и хрипло крикнул сквозь оседающую пыль: – «Да это же Лаэрт! Сын Аркисия! Что? Не признали? Я тоже не сразу узнал. Здравствуй, дорогой, как поживаешь?», – Они с пешеходом пожали руки и обнялись».
Охотники стараясь бережно не задевать ружейными прикладами расшатанные борта, посыпались из кузова на землю. Все обступили Лаэрта, здороваясь с ним по очереди. Церемониал приветствия был по сельски степенным, лишённым городской эмоциональности, показушности, всего лишнего как ядра очищенных от скорлупы орехов.
–Здрав будь!»
–И вам здоровья, дядя Нестор!
–Давно не виделись.
–Сколько лет…
–Здравствуй, Ясон!
–Как супруга?
–Спасибо, спасибо!
–Как там вообще в городе?
–В городе? В городе суматоха, шум, да вечная спешка. На то он и город. Короче говоря, городская жизнь течёт как горная речка с перекатами, валунами, водоворотами.
–Надолго к нам?
–Посмотрим как примите. Шучу, шучу! Не обижайтесь.
–Погостить или как?
–А вы серьёзно охотитесь как погляжу, – сказал Лаэрт, – Эти у тебя с картечью, кажется?
Ясон кивнул: – Так и есть. Картечь. Понимаешь кабаны развелись, просто донимают уже. Днём прячутся в кукурузных полях. Ночами безобразничают. Один повадился до рассвета на огороды приводить своё стадо. Такая свинья! Всё истоптали. – Ясон с негодованием плюнул в пыль. – Извини! Терпение кончилось. Ну, а уже по дороге сюда, мы не удержались и в пшенице перепёлок постреляли. Хорошо, что патронов с мелкой дробью тоже прихватили, – Он открыл сумку показывая добычу.
–Ого, – присвистнул Лаэрт, – Богато настрелял. Да и жирные какие!
–Так они отъелись за лето. Осень. Самый сезон их добывать. Диких уток тех без смысла бить. Всё равно есть их невозможно, тиной пахнут, водорослями. Простое убийство. Просто жалко. А перепёлки в самый раз.
–И у меня столько же.
–Гляди, я ещё больше… – все принялись показывать свои сумки, хвалясь добычей, стараясь произвести впечатление на давно подавшегося в большой город земляка.
Самый старший Нестор, маленький старик мучаемый одышкой вынуждавшей его разговаривать медленно и часто делать паузы, смущаясь похвальбой односельчан, словно оправдываясь за всех, объяснил: – «Послезавтра свадьба. Такое вот дело. У Ясона. Помнишь Марию? Дочку Эвагри и Нателлы. Должен помнить. Вот мы и поможем. Дичь на стол и пойдёт.
–Ты как раз вовремя приехал, – с энтузиазмом сказал Лаэрту Ясон, которому было радостно вспомнить о приближающейся свадьбе, – Окажи нашим родителям и лично нам с Марией уважение, будь дорогим гостем.
–Спасибо, спасибо! Непременно. С огромным удовольствием.
–А то айда с нами! Прямо сейчас стрелять кабанов. Какой свадебный стол без хорошего шашлыка?! Ты поди сколько лет не охотился… Стрелять из ружья в городе не разучился? – Ясон добродушно усмехнулся.
–Я бы с удовольствием… Да только вот обут неподходяще. – Лаэрт посмотрел на носки городских суконных штиблет, густо покрытых дорожной пылью, и для наглядности поставил правую ногу на каблук, демонстрируя тонкую подошву. – Не совсем полевая обувка. Верно?
– Погоди. Если только за этим дело стало, чего проще. Сапоги у меня должны быть лишние в кабине, – подумав, сказал шофёр Тесо.
– И ружьё подберём. Патронов отсыпем. – подхватил Ясон, – Поехали с нами! А потом прямо ко мне! По стакану-другому вина всех приглашаю выпить в честь приезда Лаэрта. Как раз свадебное вино проверим. Каково оно на вкус. – он с удовольствием облизнул пересохшие губы и провёл ладонью по усам.
–Как же отказаться? – развёл руками Лаэрт. – И повод имеется! У нас с Лией сын родился. Александром назвали. Дома Аликом зовём. По домашнему. Я за тем ведь приехал, чтобы родительский дом осмотреть. Если где чего надо подправить, перекрыть. Не протекает ли крыша. Не побило ли ветром шифер. Инстументом у вас одолжусь? Я думаю Лию с сыном привезти сюда на чистый воздух на всю осень.
«О-о-о!» – послышалось со всех сторон. «Доброе дело, доброе! Что ж молчал до сих пор? С такой славной вести и начать следовало! Поздравляем! Пусть здоровым да счастливым вырастет!».
–С домом мы тебе ясное дело поможем. Подремонтируем. Всё сработаем на совесть, не переживай, брат. Даже не парься, выбрось из головы, – сказал Ясон. – А теперь поехали. Гляди… Вон за той сопкой тропа в кукурузе начинается свиньями вытоптанная. Приметил? Она напрямки ведёт через поле к самому лесу. Там болотце грязи, ещё от апрельских дождей осталось. И в прохладе эти окаянные свиньи днём дрыхнут.
Лаэрт с удовольствием окинул взглядом поля и вдохнул полной грудью прохладный воздух. На душе стало легко и приятно.
«Какой день! Будем жить вечно!» – счастливо подумал он…
Среда 8 апреля 1981 года
Тбилиси, Грузия, Советский Союз
ГЛАВА 1
Ветер словно спохватившись, что упустил всю ночь, задул перед самым рассветом, когда в посветлевшем небе над садом померк и начал таять бивень растущей Луны. Яблоня с серебристым стволом проступила в быстро синеющей темноте и сонно потягиваясь зашелестела листьями. Под яблоней стояла шаткая аллюминиевая раскладушка. Прохладный воздух заскользил по лицу, бесцеремонно проникая под старое одеяло из верблюжьей шерсти с красно-белыми узорами. Стало зябко и неуютно. Это скомкало сон на самом важном месте и Алик не узнал, чем там всё закончилось. Он беспокойно пошевелился на своём ложе, и пружины уже не так туго, как много лет назад растягиваюшие выцветшее за годы и местами прохудившееся брезентовое полотно, надсадно заскрипели.
Утренняя прохлада холодила щёки. Перед тем как проснуться Алик вдохнул полной грудью, осознал что спит на свежем воздух и ещё в полусне широко этому улыбнулся. Последние секунды ночного забытия вдруг обильно заполнились щемящими душу образами.
Ему пригрезилось раннее детство. Он спит на балконе из резного дерева с которого ветры и дожди давно слизали потрескавшуюся скорлупу краски, открыв миру царапины оставленные сто лет назад рубанком неизвестного мастера. Кем был этот человек? Плотником? Столяром? Или просто работник на все руки, подрядившийся сработать балкон? Он давно прожил жизнь в которой грустил и прощал, праздновал и сомневался, радовался и уставал, выпивал и закусывал… И рубанок в его руках подчиняясь воле хозяина тоже жил своей жизнью. Когда с вечера нож рубанка был остро наточен, он снимал стружку ровно, повинуясь твёрдой руке мастера. А похмельным утром дрожал, оставлял царапины, срывался и скользил…
Душными июльскими ночами маленький Алик спал на раскладушке на длинном деревянном балконе. Общий балкон галереей протянулся над двором с неровным и разбитым асфальтом. После дождя асфальт тонул в глубоких лужах, в которых искажённо отражался весь дом со всеми его секретами.
Горбатый двор, склонные к необоснованному оптимизму взрослые, называли «итальянский дворик». Дом носил неровную бороду из виноградной лозы, и был опоясан длинным балконом куда вели деревянные лестничные пролёты. Ступени проседали под ногами и заходились в резавшим слух как бритва скрипучем кашле. От внешнего мира двор надёжно отделяла красная кирпичная стена с коваными узорчатыми воротами, напоминавшими Алику строй поставленных наконечниками кверху копий, следов сгинувшего на этом месте древнего войска.
Ветер всегда под утро прохладил щёки, обдувал лоб и виски, и проникал под такое в точности шерстяное одеяло. Приходилось сладко сжиматься в клубок и укутывать лицо, и от этого колючая шерсть даже сквозь хлопковый пододеяльник неприятно покалывала шею и щёки. Сейчас мама склонится над ним, шутливо произнесёт: – «Ну же, просыпайтесь, Александр Лаэртович», и открыв глаза он увидит её улыбку полную любви и заботы и на душе станет так сладко безмятежно, как бывает только в раннем детстве.