Григорий Корюкин – «Эх, жизнь штилем не балует!». Морские повести и рассказы (страница 3)
– Держись, студент! Где наше не пропадало!
Волны снова разделили их. Студент понял, что, несмотря ни на что, у него есть воспоминания о радости счастья и любви. Счастья обладать любимой девушкой. Чувствовать ее и задыхаться от любви и страсти. Ради этих мгновений стоит жить. Эти чувства останутся с ним навсегда: и на том, и на этом свете.
Задул северный ветер. Он был жесткий и холодный и имел запах сдохшего кита. Мгновенно поверхность моря покрылась инеем. Он изящно сверкал и быстро таял в такт движения волн. А воздух невыносимо дышал льдом. При этом иней и пена широкими, плотными, сливающимися полосами покрывали склоны гребней волн, отчего поверхность становилась белой и невыносимо холодной, только местами, во впадинах набегающих валов, видны были свободные от пены участки. Они страшно зияли во мраке, как мрачные провалы преисподней.
Это было смертельно для мокрых обессиленных людей. Казалось, море выпивает их теплую кровь, и они стынут, как мумии, на поверхности безучастной вселенной. Течение несло их к берегу. Уже были видны очертания островов. Но холод сковывал их разум, а руки беспомощно опускались. Сосуды на ногах сжались от холода, причиняя жуткую нечеловеческую боль.
– Ребятки, прощайте! Все! Подыхаю! Сердце разрывается! – прокричал что есть силы Шамиль.
– Простите меня за все! Прощайте братцы! Пришла расплата за все! – все услышали истошный крик Севы.
Сеня увидел в последний миг мотающиеся среди бесконечных волн головы геологов, которых яростный прилив мчал к спасительному берегу. И вдруг в угасающем сознании у него возникла мысль:
«Кто я такой? Зачем я так тускло жил? Почему приносил столько несчастья и горя близким мне людям? Нет мне прощения? Кому нужна моя жизнь? Жуть. Почему так болит сердце? Почему так ноет душа? Дочка, родная – прости! Прости меня, никудышного! Прости, жена! Я был никчемный человек и не хочу, чтобы все вспоминали на похоронах меня гадко!»
Сеня собрал последние силы и повернул вправо от берега, в сторону моря. Он потерял смысл бороться за жизнь. Жизнь важна для добра и любви, а он нес только горе и боль. Он понял, что не заслуживает жизни!
– Прощайте, мои дорогие! Не поминайте меня лихом! Простите меня, если что не так! Помираю, но не сдаюсь! – послышался хрипловатый голос Шефа. Шеф работал замерзшими руками, как граблями. Они не слушались. Он выл от злости и напряжения. Ему нельзя было умирать. Тимофеевич должен был любой ценой передать шлих с золотом в контору. Он пытался кусать ладони, но они не чувствовали. От остервенелости он прокусил губу. Стонал, но плыл. И понял, что будет бороться до конца!
– Я еще поборюсь! Мне надо выжить! Это несправедливо! Я должен жить! Прощай, Танечка! Спасибо за все! – звучал, перекликая волны, натруженный с придыханием голос Студента.
Студент замерзал. Замерзшие, обессиленные ноги не слушались. От них исходила дикая боль. Холод тисками сжимал кровеносные сосуды, и они взрывались в конечностях. Руки висели как плети. Волны захлестывали с головой, и ему казалось, что он барахтается под водопадом. Потускневшим сознанием и замерзающим сердцем он понимал, что это конец. Но душу разрывала пронзительная боль любви. Он угасал, а боль горела пожаром внутри. И он стал орать от отчаяния:
– Та-ня! Та-ня! Та-ня!
Он с трудом держался на плаву, а мысленно целовался с Таней. И закрывал глаза от счастья! И счастье держало его и всеми силами цеплялось за жизнь.
– Мужики! Кто живой! Откликнитесь! Я держусь из последних сил. Помогите! Умираю!
Это Валька орал истошно. Умирать никто не хотел. Он плыл упорно, но чувствовал, что превращается в холодец. Какая несправедливость! Он – сильный, умный, целеустремленный – должен так глупо сдохнуть от холода. Почему так? Это какая-то глупость! Это какое-то безумие судьбы.
– Я не заслуживаю такого конца. Господи, если ты видишь эту несправедливость, вмешайся, спаси, помоги!
Руки у него уже не работали. Это были остолбеневшие от холода обрубки. Ноги сжались, мучительно ныли и не двигались. Только душа жадно хотела жить, вопреки организму. И Валька готов был бороться, но органы угасали. Было обидно до слез умирать в расцвете жизни. И Валька заплакал. Слезы капельками катились по щеке и застывали. Он хрипел с подвыванием. Ему было тяжело, жутко, страшно от горькой обиды и безысходности. Но удивительно, что от слез на душе ему стало спокойно и тихо, как в церкви.
– Я! Я! Живой! Плыву на бачке. Замерзаю!
Моторист Андреев, обняв пустой бачок из-под бензина, остался один живой дрейфовать среди волн.
Вертолет Ми-8 летчика Анохина летел на бешеной скорости над Татарским проливом. Светило солнце. Приборы работали исправно. Вместе с собой он взял в полет свою 7-летнюю дочь Светлану. Она, прильнув носом к иллюминатору, с интересом рассматривала зеленые пейзажи. Вертолет пролетел Сахалин и повернул в сторону залива Счастья.
– Ой! Папа, смотри! На берегу желтые фиалки выросли! – прокричала сквозь рев мотора Светлана.
Это желтели на берегу спасательные жилеты пропавших геологов. Вертолет сделал круг и приземлился. Четыре человека лежали лицом вниз, раскинув руки, обнимая в объятьях землю. Один человек сидел на камне около пустого бензинового бачка. Это был моторист Андреев. Он выжил. Шестого потерпевшего течение унесло в сторону безбрежного океана. Встревоженные чайки кружились над ними, беспокойно махали крыльями, громко, протяжно рыдали, словно прощались с собратьями. Анохин подошел к телам погибших геологов. Никто не шевелился. Лишь одно тело скрюченного от холода человека вздрагивало от ветра. Анохин подошел к лежащему неподвижно пожилому мужчине.
– Живой? Ты кто?
– Я Гаврющенко. Передайте этот пакетик в нашу контору. Это очень важно!
– Не беспокойтесь – передам. Вам нужно в больницу.
– Не надо в больницу. Я останусь с ними.
Мы стояли у обелиска в центре Петровской косы в километре от пролива Холодный. На мраморной петле надпись: «Здесь 9.08.1974 года трагически погибли приморские геологи: Гаврющенко, Кильдеев, Дзызе, Круподеров».
Здесь же на Петровской косе возвышается Крест. Он стоит на месте русского кладбища первопроходцев. На нем есть табличка с надписью: «Здесь на Петровской косе находилось первое в низовьях Амура Российское православное кладбище, где были похоронены члены Амурской экспедиции и жители первого у берегов Амура Российского поселения Петровское 1850—1854 годов. Среди них дочь адмирала – начальника экспедиции – Катя Невельская.
Спите спокойно, россияне – первооткрыватели и первые поселенцы, жизни свои отдавшие освоению земли Дальневосточной.
Мир Вашему праху. Благодарные потомки помнят о Вас».
Дай, Джим, на счастье лапу мне!
Повесть
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.
Дай, Джим, на счастье лапу мне.
Научно-исследовательское судно «Ильменит» причалило к берегу Западной Камчатки, чтобы в портпункте реки Большой пополнить запасы горючего и пресной воды. Берег был плоский, унылый и походил на вытянутую подкову, обнимающую шею протоки реки, лениво текущей в сторону Охотского моря. В небе кричали отчаянно чайки. Безразличные волны ласкали переливающиеся на солнце гальки. Пустынное пространство сжимало душу одиночеством и опустошенностью. Я вышел на небольшой причал и медленно пошел в сторону огромного зеленого оазиса, называемого тундрой. Ноги приятно ощущали твердость земли и не качались от привычки повторять убегающую из-под ног палубу, танцующую от качки набегающих волн.
Вдруг я почувствовал, что меня кто-то лизнул в ладонь. Около меня стояла крупная рыжая камчатская лайка и смотрела на меня так, словно я был первым человеком на Земле. Ее желто-зеленые глаза сияли от восторга, а хвост выделывал мертвую петлю вокруг лохматого бойцовского зада.
– Ты откуда взялся такой красавец? Из цирка выгнали, или от Мальвины сбежал?
Я ласково погладил пса. Его шерсть золотистого цвета лоснилась на солнце. Крупная голова кивала в такт моим движениям. Морда усердно обнюхивала меня, время от времени выпуская лопасть розового языка, который беспрестанно лизал мои руки. Собака сияла от счастья встречи с человеком. Словно она всю свою жизнь ждала, что придет именно наш корабль, на котором будет именно тот человек, который ей нужен.
– Как тебя звать, божья тварь? – ласково спросил я, поглаживая восторженное животное. – Давай я тебя буду называть Джим! Джим, понимаешь? Отныне ты Джим!
Собака взвизгнула и бросилась в траву. Листья сомкнулись над ней и резко закачались и побежали волнистой дорожкой в такт быстрому бегу собаки. Лай Джима то удалялся, то приближался. Наконец, из травы вынырнула лохматая голова – в зубах вздыбленной морды собаки трепыхалось тело какого-то зверька. Джим гордо и небрежно бросил его к моим ногам.
– Джим! Да ты – настоящий охотник! – похвалил я собаку и потрепал ее с благодарностью за шею. Джим остолбенел и взглянул на меня так, словно я сделал что-то магическое. Я опустился рядом на колени, обнял, прижался к его мокрой морде. Потом приласкал, как закадычного друга, а затем взлохматил рыжую гриву. Джим лизнул меня благодарно в нос. Взаимопонимание было установлено.
– Пошли со мной, рыжая бестия!