Григорий Корюкин – «Эх, жизнь штилем не балует!». Морские повести и рассказы (страница 5)

Лера посмотрела как-то особенно на меня. В ее глазах полыхала тревога и страх. Словно ее душа разрывалась от предчувствия беды и безумной качки.

– Спасибо, Лерочка! Я за Джима беспокоюсь! Пойду к нему. Ему очень тяжко!

От качки стало тошнить. Обоняние обострилось. Даже потушенные сигареты издавали горький смердящий запах. Рот наполнялся слюнями. К горлу подкатывали волны какой-то кислятины.

– Меня, как Байрона, от шторма спасают бифштексы, впрочем, глазунья из пяти яиц – также замечательно. Аппетит резонирует с каждым баллом начинающегося шторма! – бравада Вени не знала границ.

Я представил желтую «какашку» яичницы с белым бельмом белка на черной жирной сковородке и, зажав кляпом рот, бросился к выходу. Судно, кувыркаясь на волне, шло носом на встречный ветер. Серая пенная вода перекатывалась по палубе. Волны росли на глазах. Казалось, что корабль то выбрасывается к небу на высоту пятиэтажного дома, то ныряет вниз, и огромные громады воды спешат раздавить его своей серо-синей массой. Я пошел в каюту и рухнул на кровать. Рядом, у койки, скулил Джим. Его мучила рвота. Он похудел. Шерсть на нем обвисла. Уши обмякли. В глазах тускнели болезненная печаль и вопль о помощи. Мое тело от качки ползало по постели, как колотушка, ударяясь то головой, то ногами о пахнущие краской перегородки. Позывы тошноты гнали меня вон. Головная боль раздирала затылок. Пытался заснуть – бесполезно. Вместо сна – полубред-полудрема и тошнота… Всезаполняющая тошнота, выворачивающая рот. Я бросился к выходу, открыл рычаги железной двери, выставив голову навстречу ветру с многочисленными брызгами волн, стал рвать горло, изрыгая из себя тягучую пенистую слизь. Между ног у меня пролез Джим, перескочил порожек двери.

Он также затрясся в рвотных позывах.

– Джим! Назад! Джим! Назад! Смоет! Куда ты, дурак, лезешь?

Судно наклонилось. Огромная волна покатилась по бортику, подхватила Джима и мгновенно выбросила его за борт. Раздался страшный отчаянный собачий визг с мольбой о помощи, но рев ветра и грохот волн заглушили его прощальные вопли.

Я даже секунды не раздумывал. В душе у меня все оборвалось. Я бросился на леера и прыгнул в кипящую воду. Мгновение – и я уже барахтался среди пенящихся волн и, захлебываясь соленой водой, начал грести в сторону проходящего мимо меня судна. На палубе забегали матросы, визжала Лера, орал по «матюкальнику» капитан. Кто-то бросил спасательный круг. Ну а я вытягивал шею, пытался найти Джима. Он был совсем рядом со мной. Он дрожал от страха. Глаза его расширились от ужаса. Он истошно визжал и загребал, загребал лапами. Волны захлестывали его с головой. Пес выныривал, визжал, выл и с ужасом смотрел на удаляющийся корабль.

– Джим, родной! Держись! Я здесь! Я с тобой! Держись, чертяга!

Я подплыл к нему. Подставил плечо. Он взгромоздился мне на спину и тихо, преданно заскулил.

Между тем судно развернулось, сделало круг и стало приближаться к нам. Но его с силой бросало с борта на борт. И казалось, что судно бортами взахлеб глотает волны. Изрядно нахлебавшись, судно подошло к нам ближе. Встало. Его кидало из стороны в сторону, как Ваньку-встаньку. Ветер бушевал вдоль бортов, и все канаты, брошенные нам, уносились вдоль борта порывистым ветром. Я чувствовал, что начинаю замерзать. Руки и ноги одеревенели, пальцы не слушались, в глазах сверкал то ли лед, то ли изморось. Джим также дрожал и сжимал своими когтистыми лапами мои плечи. Нам бросили на двух веревках спасательный круг. Я посадил на него Джима, и его быстро подняли на палубу. Ветер усилился. Волны набросились на меня еще яростнее. Но я уже ничего не чувствовал. Сил у меня хватило, чтобы только в полулежачем состоянии вползти на круг и, зажав веревки локтями, кусая губы, с закрытыми глазами вынести этот жуткий леденящий подъем, а потом рухнуть тряпкой на склизскую палубу и застыть в изнеможении. Холодная мокрая одежда прилипла к коже. Меня подхватили десяток рук и понести в кают-компанию. Содрали с меня мокрую спецовку. Укутали одеялом. Прибежала плачущая Лера и бросилась мне на шею, старпом налил полстакана спирта, а Джим, прижимаясь ко мне, лежал у ног, вытянув лапы и опустив уши. Он все понимал и смотрел на меня с какой-то виноватой благодарностью.

– Ну что, утопленники, наглотались соленой водички? Это чудо, что вахтенный вас увидел. Иначе утопли и сгинули бы навсегда! Вам что, жить надоело? Безумству храбрых поем мы песню! И капитана отдают под суд, – ворчал Сан Саныч, но не злобно, а сочувственно. Глаза его светились радостью, что экипаж не подкачал, слаженно провел в шторм спасательные работы и все благополучно завершилось нашим спасением.

Тайфун кошмарил нас еще несколько дней. На четвертый день шторма я выполз из каюты почти на четвереньках. Поднялся на мостик.

В рулевой рубке стояла прокуренная до одурения вахта с серыми подтеками под глазами. Воняло куревом и какой-то кислятиной. Рубка кувыркалась так, что пол под ногами сновал, как качели, прыгающие вверх-вниз. На вахте стоял старпом. Рулевой, сжав штурвал, пытался всеми силами удержать судно носом на набегающую огромную волну.

– Что скажешь, Ильич? Жить будем?

– Норд-вест сносит нас на Камчатку. Еще три дня шторма – и будем кричать «SOS».

– Что, сами не выйдем?

– Какой тут «сами»! Буксир из Октябрьского уже второе судно спасает. Пять судов поблизости штормуют, а помочь некому. Всех несет к берегу. Одно утешает: берег не скалистый. Но выбросит – мало никому не покажется. Похлебаем соленой камчатской водички.

– Может, обойдется? Прогноз погоды-то какой?

– Что прогноз погоды? Как на кисленькое потянет или желудок жрать запросит, значит, через день шторм отпустит. Наше нутро погоду за день чувствует. А пока – жди и терпи.

Я хотел что-то возразить, однако тело опять затряслось в конвульсии от удушливой тошноты. В желудке давно уже ничегошеньки не было, лишь спазмы рвоты рвали пищевод на части, да изо рта с мучительным мыканьем вытягивалась какая-то беловатая слизь.

– Иди полежи. Ты небось совсем обезводился, – Ильич по-отцовски посмотрел на меня. – Что, трудно, сынок? Потерпите еще денька два. Думаю, все образумится. И будет снова все как прежде.

Я спустился на палубу. Ветер со свистом рвал оголенные мачты. Море буйствовало. Грохотало черное небо. Огромные горы волн нависали над судном. Скрипели шпангоуты. Пенные водовороты воды бешено кружились по палубе. Борта кувыркались с боку на бок, оголяя винты. И казалось, ни у кого нет никаких сил, чтобы сдержать, выдержать и выстрадать эту бойню разбушевавшейся стихии.

Я спустился в каюту. На полу распластался мой пес со страдальческой мордой на вытянутых лапах. Вид у него был брошенного на произвол судьбы собачьего ангела. Лопатки его болезненно выпирали, а когда-то это были самодовольные крылья. Услышав меня, не открывая глаз, Джим приветственно завилял хвостом. И мне даже показалось, что его морда улыбается. Это был хороший знак, Джим чувствовал окончание шторма. Значит, все благополучно закончится. Организм требовал общения. Мы поднялись наверх. Все – мокрые и возбужденные, похудевшие и осунувшиеся – собрались в кают-компании.

– Мужички! Что-то на кисленькое потянуло.

– Эй, вахтенный! Поднимай кока. Экипаж есть просит.

– Пусть готовит мировой ужин. Жизнь снова начинается!

– А ну-ка, Веня, давай песню!

И Веня, смущенно улыбаясь от такого множественного внимания, запел нашу любимую:

Все были в ударе. Шторм. Качка. Тошнота. Усталость. Все ушло на второй план. Мы – единая команда. Экипаж единомышленников. Здесь вместе – все мои друзья: геологи, моряки, буровики, радиогеодезисты. Команда прокуренных, обессиленных от качки, тошноты, шторма, шквального ветра мужчин. Утомленных, неспавших, давно оторвавшихся от берега, уюта и женщин, но подчиняющихся негласному морскому закону: работа – превыше всего.

Через день наше судно подошло к месту высадки берегового отряда. Нас высадили на берег, где располагалась Камчатская поисково-разведочная партия нашей экспедиции. А на следующий день мы с Джимом пошли в маршрут. Это было самое счастливое время для собаки и для меня. Я всецело был занят работой. Описывал обнажения, отбирал пробы, выполнял шлифование аллювиальных отложений. Джим носился рядом, лаял, визжал, прыгал, таскал мне всевозможные палки – это было настоящее счастье для собаки, словно он попал в родную стихию и ей отчаянно наслаждался. Время от времени он приносил мне какую-то мелкую дичь. Бросал ее к моим ногам и, довольный собой, мчался по огромной тундре наперегонки с собой. Громко, пронзительно лаял, словно показывая всему миру свою собачью значимость. Это было самое счастливое время для пса. Мы жили душа в душу. Я ни разу не повысил на него голос, а только хвалил и восхищался.

Вечерами к нам приходила Лера. Мы сидели долго на берегу, провожая угасающий закат. Болтали о жизни. Затем разжигали большой костер и весело, с гиканьем, бесстыдно купались нагишом под восторженное мигание миллиардов звезд. Потом долго сушились у костра. Целовались страстно. Нам казалось, что нас соединила Галактика.

Джим не смотрел на нас. Он демонстративно отвернулся и делал вид, что его очень интересует молодая луна.

Утром мы вылезли из спальника. Джима у палатки не было.